Jump to content
Pritchi.Net

  • Tales

    Сказки народов мира
    Show all categories
    • pn
      Приехав в Ярославль валдайский дворянин,
       Пригожий очень господин,
      Красавец: волосы имел он золотые,
       Природой в кудри завитые,
       И ими, так как Феб, сиял,
       Лишь только-что не сожигал;
      Лицо широкое в коричневых все мушках,
       Иль, попросту сказать, в веснушках;
      Глаза сафирные, но только без бровей;
      Нос длинный, с маленькой на кончике прибавкой,
       Багряной с вишню бородавкой:
      Рот самой крошечный, едва не до ушей;
      Кривые, наманер клыков слоновых, зубы,
      И — как сафьянныя подушки — обе губы.
      Вот он пошел в ряды обновы покупать,
      (Все безобразные ведь любят щеголять)
      И видит в лавке там сидельца молодаго,
       Курносаго, рябаго,
      Такого, что пером не можно написать,
       Ни в сказке разсказать.
       Валдаец мой остановился.
       И, вздернув к верху нос,
      Преважно делает ему такой вопрос:
      «Не в Ярославле ль ты, голубчик мой, родился?»
      — На что вам? Так, сударь, я здешний мещанин. —
      «Ты здешний?» подхватил со смехом дворянин:
      Ну, правду говорят у нас, что Ярославцы
       В России первые красавцы.
      Подобнаго тебе на белом свете нет!
       Позволь списать с себя портрет.
       Что за это с меня попросишь?
      Да истину скажи, не маску ли ты носишь?»
      Сиделец ничего на то не отвечал,
      С поклоном лишь ему он зеркало представил.
      Увидя в нем себя, Нарцисс мой замолчал,
      Как розан покраснел, и дале путь направил.
       Мы ближняго нимало не щадим:
       В других пороки замечаем;
      Других браним, пересмехаем; —
      А на себя не поглядим.
    • pn
       Бездушин прежде пил, играл,
      И женщин и мужчин, как дьявол, соблазнял;
      Ни чести, ни родства, ни Бога он не знал;
       Но вдруг потом переменился:
       Ходить прилежно в церковь стал,
        И в землю все молился,
      А дома Библию да Штиллинга читал.
      Вот этим сатана ужасно огорчился,
       И говорит ему он так:
       «Помилуй! ты ведь не дурак;
      Не стыдно ли тебе с твоим умом молиться?
      Поверь мне, в святости нималой пользы пег.
        То ль дело веселиться!
       Прими мой дружеский совет:
      В объятия мои скорее возвратися.
      Ну полно, братец, не сердися:
      Увидишь, буду как вперед служить тебе».
        Бездушин улыбнулся
        И сам сказал в себе:
      Пусть думает его, что я ума рехнулся.
       Поддел я славно сатану!
      А уж людей теперь конечно обману.
    • pn
      Как пьянство, так и страсть кропать стихи — беда!
      Рифмач и пьяница равно несчастны оба:
       Ни страха нет в них, ни стыда;
      Один все будет пить, другой писать до гроба.
       Был на Руси один поэт,
       Котораго весь знает свет;
       Но имени ему здесь нет.
      Он верно за грехи на муку нам родился:
      Лишь буквы выучил, писать стихи пустился,
       Да как же? со всего плеча.
      Что день, то новые стихи у рифмача.
      Объявлена ль война — вот радость для урода!
      Прочел реляцию — и уж готова ода!
      Из сродников его, из ближних кто умрет,
      Он рад и этому, тотчас перо берег
      И мертвых и живых терзает без пощады.
      В сатире ли его, как шута, осмеют —
       Он плачет от досады.
      Не пьет, не ест, не спит; однако же и тут
      В кропании стихов находит утешенье.
      Простил бы я ему уж это согрешенье;
       Пускай бы только он писал,
      А то стихами он всем уши прожужжал:
       Одну жену до смерти зачитал;
        Другая, не прожив с ним года,
         За ум взялась
         И развелась.
      Была б как первая, в могиле без развода!
      Последняя женя с ним потому жила,
       Что на ухо крепка была.
      И люди у него никак не уживались,
      Хотя для слушанья стихов чередовались. —
       Вот наказал злодея Бог:
       Рифмач опасно занемог;
       Лежит и бредит все стихами!
      Призвали доктора. — Что сделалося с вами?
      Спросил тот у него: у вас конечно жар? —
      «Как жару и не быть! Я правда хоть и стар;
       Но я поэт, притом же лирик,
       И лирик первый, вам не лгу ...»
      — Пожалуйте-ка пульс. — «Еще сказать могу,
      Что я и фабулист, и трагик, и сатирик ...»
       — Вам вредно много говорить. —
       «Ну, а стихи читать мне можно?»
       — Нельзя. — «Так умереть мне должно?
      Что ж это вы меня хотите уморить?
      Я напишу на вас за это эпиграмму.
      Постойте, а apropos! я сочиняю драму,
       И выведу на сцену вас ....»
       — А я вот сей же час
      По власти докторской употреблю и силу:
       Покрепче рот вам завяжу,
      И муху шпанскую к затылку приложу.
      Вам верно хочется в могилу? —
      Со страха прикусил язык себе больной.
       Минуты не прошло одной,
      Как доктор, прописав лекарство, удалился.
      Рифмач опять читать стихи свои пустился.
      Читал, читал, читал, и так он ослабел,
      Что доктор, потеряв надежду, отказался,
      Да и никто лечить его не соглашался.
      Вот он духовнаго отца позвать велел.
        С сердечным сокрушеньем
       Покаялся ему в грехах
       (Не прозою, а на стихахъ)
      И подарил его своим стихотвореньем —
      Посланьем (он ко всем послания писал
      И каждое в печать особо отдавал)
      Сам эпитафию себе продиктовал.
      Уж наконец язык у беднаго отнялся —
      И даже тут еще, пока он не скончался,
       Все стопы пальцами считал ...
    • pn
      Пришел к Священнику Крестьянин Парамон
      И, сделав перед ним чуть не земной поклон,
      Так говорил ему со вздохом и слезами:
      «Помилуй, батюшка, что делать мне с чертями?
       Из дому выживают вон».
       — Перекрестися, Парамон! —
       «Да я уже и так крестился,
       Молитву с вечера творил,
       А домовой меня давил;
       Всю ночь с проклятым провозился.
      Послушай-ка: лежу вечор я на спине,
        Гляжу — ан чорт на мне,
       Лежит как будто куль с мукою,
      Иль с солью, так тяжел! Ей-ей тебе не лгу.
       И что ж? пошевелить рукою,
      Ни слова вымолвить никак я не могу.
       Уж как-то я поворотился,
        Так он с меня свалился.
      Ты в Семинарии, отец Иван, учился,
        Пожалуй одолжи,
       Свою науку покажи,
       Не дашь ли зелья мне какова,
       Иль корешков от домовова?
      А я тебе за то пшеницы четверик».
      — Я думал, Парамон, что умный ты мужик,
        А вздор какой ты мелишь! —
       «Не ужли, батюшка, мне ты не веришь?
      Ну, право, домовой давил меня, давил!
      Спроси хоть бабушку Пахомовну Невилу.
        Еще он не взлюбил
       Саврасую мою кобылу.
      Пришел я утром в хлев: под яслями лежит
      Сердечная в поту, и так как лист дрожит!
      Изъездил бедную! уж диво! ...» — Не дивися;
      Вперед не на спину, а на бок спать ложнся.
      От крови сделалось тебе так тяжело:
      Как навзничь ты лежал, она остановилась. —
      «А как кобылу-то под ясли занесло?
       Не бось, сама туда забилась?»
       — Конечно. — «От чего?»
         — Да оттого,
        Что муха укусила ... —
       «Неправда! а нечиста сила ...»
       Да нет на свете домовых. —
       «Как нет? не видывал ты их;
      А я, хотя в потьмах, да видел домоваго:
      Как уголь черен весь! собой здоров, высок!
       Плечами же вельми широк ...»
      — Пожалуй не греши и не мели пустаго. —
       «Вот хорошо! не верь своим очам,
        А верь твоим речам!
      Какой ты поп! да ты совсем не христианин
        К тебе я на дух не пойду!»
      И, разсердившися, ушел домой Крестьянин.
        Отец Иван попал в беду:
       Безбожником в селе его прозвали;
      Иные же ходить и в церковь перестали.
        И менее чем через год
        Он перешел в другой приход.
       Упрямых, глупых суеверов
       Ничем не можно убедить;
      Опасно даже им и правду говорить.
      Довольно есть тому в истории примеров.
    • pn
       В Калуге был Купец Мошнин. —
       Нет, именитый гражданин.
      Торговлю отправлял он многие уж годы.
      Не знал, что есть наклад, а только богател.
        Чего он не имел?
      Суконны фабрики, чугунные заводы,
      С которых получал великие доходы;
      Деревни сыновьям с чинами покупал,
      И всякий перед ним поклоны в поясь клал.
      Все деньги у него, как в Банке занимали,
      Однако же оне в долгах не пропадали;
      Прикащики его отнюдь не воровали;
       Возьмет ли откуп, иль подряд,
       Наверное найдет тут клад!
       За то его и называли
        В Калуге колдуном;
      Жил очень хорошо; как чаша полон дом;
      Держал открытый стол; давал пиры и балы;
      Обедать ездили к нему и генералы. —
      Приятель Мошнину Купец был Бородин.
      Вот как-то подгуляв, один с ним на один,
       Тот искренно ему признался,
      Что счастию его в торговле удивлялся.
        Мошнин расхохотался,
      И наконец сказал: «Послушай, брать Семен,
       Всегда тот счастлив, кто умен.
      Знай, я, не испытавши броду,
        Не суюсь в воду:
      Есть разум у меня, и от того богат,
      Убыток не несу, зато я осторожен!»
      Лет через шесть попал наш умник в Магистрат —
      Не в члены, а в тюрьму. — За что ж? — был много должен;
      Остался только лишь на нем кафтан один,
      И он почти мирским питался подаяньем.
      В то время с ярмарки приехал Бородин;
       Идет к нему и с состраданьем,
      С слезами говорит: «Что сделалось с тобой!»
      Судьба! тот отвечал. — А вот какой судьбой
       Мошнин бедняжка разорился:
       При откупах погорячился
      И всех соперников своих он победил,
      Да после миллион за это заплатил.
      Должник его себя тут объявил банкрутом;
      Приказчик сделался из честнаго вдруг плутом;
       Один сынок деревню промотал,
       Другой сто тысяч проиграл,
      А, кажется, он их как должно воспитал.
      К тому ж за молодой, второй своей женою
      Заводы укрепил, хоть в ней нашел врага,
      И получил еще на старости рога.
       Судьба, судьба всему виною!
      Вот так-то в счастии гордимся мы умом,
      В несчастий вину всю на судьбу кладем.
    • pn
      Бедняк, которому наскучило поститься
      И нужду крайнюю всегда во всем терпеть,
        Задумал удавиться.
      От голода еще ведь хуже умереть!
       Избушку ветхую, пустую
      Для места казни он поблизости избрал,
      И, петлю укрепив вокруг гвоздя глухую,
        Вколачивать лишь в стену стал,
      Как вдруг из потолка, карниза и панели
       Червонцы на пол полетели.
      И молоток из рук к червонцам полетел!
       Бедняк вздрогнул, остолбенел,
       Протер глаза, перекрестился,
       И деньги подбирать пустился.
       Он второпях уж не считал,
       А просто так, без счета,
      В карманы, в сапоги, за пазуху наклал.
      Пропала у него давиться тут охота,
       И с деньгами бедняжка мой
       Без памяти бежал домой.
       Лншь он отсюда удалился,
       Хозяин золота явился.
      Он всякий день свою казну ревизовал;
      Увидя ж в кладовой большое разрушенье
      И всех своих родных червонцев похищенье,
       Всплеснул руками и упал, —
      Лежал минуты две, не говоря ни слова;
       Потом, как бешенный вскочил,
      И петлею себя с досады удавил.
      А петля к счастию была уже готова. —
      И это выгода большая для скупова,
       Что он веревки не купил!
       Вот так-то иногда не знаешь,
       Где что найдешь, где потеряешь;
      Но впрочем верно то: скупой как ни живет,
       Спокойно не умрет.
    • pn
      Поехал в Астрахань из Вологды Купец
       И там жену оставил.
      На Волге в три года он все дела исправил,
       И с радостию наконец
       К жене в свой город возвратился;
        Но как же удивился,
      Увидя мальчика при ней почти двух лет.
        — Послушай-ка мой свет,
      Спросил он у нея: да чей ребенок это? —
       «Наш батюшка! Вот третье лето
      В Петров-пост будет, как я Петю родила».
      — Помилуй, три года ты без меня была! —
        «Что делать? виновата!
      Стояла на крыльце я без тебя зимой,
       Пошел вдруг снег, касатик мой,
      Да попади мне в рот, и сделалась брюхата.
      Не веришь? Скажет вот Ивановна кума,
      Что девочку она так родила сама.
      Смотри как Петя мил! какой он белый, нежный!
        И видно, что уж снежный!
      Да поцалуй его» — Купец поцаловал,
      И более жены распрашивать не стал.
       Она лисой к нему ласкалась.
       Всем угождать ему старалась,
      И только-что с одной Ивановной кумой
       Тайком над ним смеялась. —
       Лет через шесть Купчина мой
      Собрался в Астрахань опять, и взял с собою
      Петрушу пасынка. Тогда была весна,
      А воротиться с ним он обещал зимою.
      Не смела тут ему противиться жена:
        Скрепясь, сынка благословила,
        И правду молвить, не без слез,
        В путь дальний с мужем отпустила.
       А тот в Москву приемыша завез,
        Да против женнина желанья,
      В сиротский отдал дом его для воспитанья.
       Пришла зима, приехал муж один,
      Мать бедная беды своей еще не знает,
      И за воротами хозяина встречает.
      А, здравствуй, батюшка! Где ж Петинька, наш сын?
      Ох, не озяб ли он?» — Неть не озяб, растаял
       Он в Астрахани от жаров.
      Признаться, этого, жена, я сам не чаял
        Да сделался уж грех такой!
      Не мудрено: ребенок слабый, нежный;
       А там жары не то, что здесь:
      В минуту бедненький при мае растаял весь,
        И видно, что был снежный!
    • pn
      От сребролюбия Кащей ни ел, ни пил,
       И много денег накопил;
        Но в рост отдать боялся.
      Чтобы не потерять на курсе серебра;
       Держать и дома опасался:
       Ведь скупость глупости сестра.
      Кащей так размышлял: «Бог знает что случится!
       Ну, ели дом мой загорится?
       Ну, если в ночь через заборъ?
       Какой нибудь отважный вор
      Придет, с ножем, искать в моей коморке кладу?
      Да я и без воров сам у себя украду».
      Наставил наконец его на разум бес
      Снести червонцы все с рублевиками в лес,
       И там предать их погребенью.
       Кащей, за слабостию сил,
      Похлопотать с собой Соседа пригласил.
      Сосед был очень рад такому приглашенью.
       Взяв деньги, в лес пришли густой;
        Под елью их зарыли,
      Огромную на них колоду навалили —
      Прекрасный памятник и прочный, и простой.
      Повеся голову, Кащей пришел домой:
      Не знал он от тоски, куда ему деваться:
      Остался он один — что делать? чем заняться?
      Считать уж нечего и не на что взглянуть?
      От страха перед сим Кащей не мог заснуть,
       Теперь не может спать от скуки.
      Две ночи так прошло, на третью заступ в руки
       И в лес идет встречать разсвет.
      Колоду своротил он кой-как через силу.
        Разрыл родных могилу,
       Взглянул — ан мертвецов там нет.
        Как сноп, Кащей свалился —
       Но после встал и ухитрился:
       Перед Соседом притворился,
      И так ему сказал: «Не льзя ли, брат, помочь:
      Еще мешечка два, хоть в будущую ночь,
      Туда же отнести; зайди-ка ты за мною».
        Сосед, прельстясь казною,
      Своими уж считал последние мешки,
      И деньги положил туда, где были прежде;
       Но обманулся он в надежде:
      Кащей их воротил в пустые сундуки.
      Плут попадается нередко в дураки.
    • pn
       Один купец на сохраненье
      Железа триста пуд соседу дал в анбар,
      А сам на ярмарку повез другой товар,
      Лукавый ввел соседа в искушенье:
      Он вздумал утаить железо у себя.
        «Что, братец, жаль тебя!»
      Сказал хозяину, когда тот возвратился.
       «Не знаешь грех какой случился!
       Анбар мой был немного худ ...
       Прикащики не досмотрели ...
       Твое железо мыши съели.»
       — Неужли все? — «Все триста пуд!
       Ну что же делать мне с мышами?
        Купец пожал плечами
       И в сердце всю досаду скрыл. —
       У плута сын малютка был.
      Купец его в свой дом тихонько заманил
      И запер в комнате; потом к сеое соседа
       Откушать хлеба-соли звал. -
       «Ох! братец, мне не до обеда.
      Ни пью, ни ем теперь: Ванюшка мой пропал
      — Не ужто? — «Точно так». — Давно ли. — Дни уж два».
      — Сосед! я видел сам: третьяго дни сова
      Ребенка унесла, и, право, думать доликно,
      Что это Ваня твой ... — «Помилуй, как возможно?
       Таскает ли сова ребят?»
      — И мыши, кажется, железа не едят. —
       Вор не дурак был, догадался,
       Покражу тотчас возвратил,
      И сына на обмен железа получил —
       Да лгать уж на мышей боялся.
    • pn
      По мертвом как ни плачь, а он уже не встанет,
        И всякая вдова
       Поплачет месяц — много два,
       А там и плакать перестанет:
       Жаль мужа и себя ведь жаль!
      На крыльях времени летит от нас печаль
      И нечувствительно спокойствие приходит.
      Большое Лафонтен различие находит
       Во всех вдовах чрез день и через год.
      И подлинно, теперь вдова горюет, плачет,
      А через год смотри, мазурку пляшет, скачет.
       Таков уж видно женский род!
      Одна красавица лишь только овдовела,
      Кричала, билася, рыдала и рвалась;
      Ни пить, ни есть, ни жить на свете не хотела:
      Река горчайших слез из глаз ея лилась.
      Отец печалиться дал полную ей волю;
      Но, видя, что уже проходит шесть недель
       И что она слегла в постель,
       Свою оплакивая долю,
       Сказал ей: «Полно плакать, дочь!
       Слезами ведь нельзя помочь.
       Не ты одна вдова на свете;
       Еще ты очень молода
       Муж умер — экая беда!
      Есть у меня жених прекрасной на примете,
       Уж не покойному чета!
      Красавец, молодец, почти в твои лета ...»
       — Ах батюшка! вдова прервала:
       Мне замуж? Мне другой венец?
      Нет, нет, я в монастырь пойду — и зарыдала.
        Смолчал и прочь пошел отец.
       Источник слез помалу изсыхает.
        Проходит месяц и другой,
        Вдова уж менее вздыхает;
        Почти забыт муж дорогой:
      И слезка на глазах ея не навернется;
      Невольно иногда она и улыбнется,
      Увидя в зеркале, что траур ей к лицу.
      Прошло уж полгода, глядит в глаза отцу;
       Но тот не говорить ни слова.
      Решилась наконец она спросить его.
      — Чтож, батюшка, увижу я ... — «Кого?»
      — Кого хвалили вы. — «Кого же?» — Молодова ...
        Ну сами знаете ... ха! ха! ...
         Красавца-жениха?
    • pn
       «Ну, если кто на свете
      Несчастнее меня? И не было и нет!»
       Так говорил Дамон поэт,
      Сидя один в полночь со свечкой в кабинете,
      Вздыхая тяжело и нюхая табак,
      Которым вымарал лицо, халат, колпак,
      И, с позволения сказать, свои творенья.
       «Кляну день своего рожденья:
       Такое горе я терплю!
      Уж сорок лет пишу, хвалю себя, хвалю;
      Не верит мне никто, как я ни уверяю!
       Уж я ли не поет? не знаю!
      По смерти памятник мне, верно, сорудят,
      А нынче — посидеть со мною не хотят.
       Начну читать стихи — смеются;
       Печатаю — не продаются;
       Пришлось с Парнаса в петлю лезть.
      Чтоб уважение и славу приобресть,
       Каких я не искал каналов!
      Платил газетчикам, издателям журналов;
       Свои сам книги раскупал;
      Все раздарил — а их никто и не читал.
      Врагам своим писал в честь оды и посланья,
      И в книжных лавках стал предметом посмеянья.
       Рад душу чорту я отдать,
      С тем только, чтоб он стал стихи мои читать!»
      Едва слова сии Дамон успел сказать,
       Чорт страшный вылез из камина.
       — Я здесь, условимся со мной.
      Что надобно тебе? — «Ах, мой отец родной!
      Садитесь ... Перевел я сцену из Расина;
      Послушайте ...» — О, нет! — «Да почему ж?» — Спешу. —
       «Послушайте, как я пишу;
      Не читывали вы такого переводу.
      Я вам прочту еще посланье, притчу, оду;
       Стишки, ей Богу, хороши!»
       — Мне дело до твоей души;
      Дай кровью мне сперва свое рукописанье, —
      «В стихах? с охотою, чур слушать наперед!»
       Исполнил Чорт его желанье,
       Садится, а Дамон берет
      Претолстую тетрадь, потеет и читает.
       Чорт бедный морщится, зевает
       И ничего не понимает.
      Бьет час, бьет два, бьет три, четыре, пять, -
      Дамон не устаст читать.
      Прочел трагедию, лирически творенья,
      За притчи принялся ... Чорт потерял терпенье,
      Ушел и никогда назад уж не придет.
      Пускай же кто другой так Чорта проведет!
×
×
  • Create New...

Important Information

We have placed cookies on your device to help make this website better. You can adjust your cookie settings, otherwise we'll assume you're okay to continue.