«Это Садок», отвечал Гиллел, «он сидит на могиле сына своего и плачет».

«Как! Не ужели Садок не может преодолеть своей печали?» сказал юноша. «Его называют все мудрым и праведнымъ .....»

«По этому он не должен чувствовать и скорби?» возразил Гиллел.

Тогда Сади спросил: «Какое же преимущество мудрый имеет перед глупым?»

«А вон — посмотри», отвечал ему учитель: «горькия слезы падают из глаз его на землю, но взор его обращен к небу». —

Сади сказал: «Видишь ли ты там человека в лучах месяца? что он делает?»

Гилель ответсвовал: «Это Садок: он сидит на могиле своего сына и плачет».

«Не уже ли Садок», сказал юноша, «не может умерить своей печали. Народ называет его справедливым и мудрым».

«Разве справедливый и мудрый не должен чувствовать горести?» возразил Гилель.

«В чем же состоит преимущество мудраго пред безумцем?" спросил Сади.

Тогда ответсвовал учитель: «Смотри: горькия слезы очей его падают на землю; но лице его обращено к небесам».

«О ты, непостижимый океан света!» воскликнул он, «о ты, чудо всемогущей руки, сотворшей тебя и водящей по великолепному твоему пути! Из тебя текут вечная теплота, обилие и жизнь, и никогда сила твоя не иссякает. Сколь велик должен быть Тот, Кто сотворил тебя!»

Так говорил слепец. Стоявший подле него человек услышал слова его, удивился, и спросил: «Как можешь ты хвалить солнце, которого не видишь?»

Слепец отвечал: «Для сего-то я и хвалю его, друг мой! С того времени, как свет очей моих затмился и сияние солнца для меня стало затворено, я переселил его в душу мою: когда я чувствую его приближение, тогда оно восходит в душе моей и освещает ее. Но вы смотрите на него, как на все ежедневно окружающие вас предметы, только телесными очами!»

Молча сидели оба благодетельные гении человечества в дружеских объятиях, — и вот настала ночь.

Тогда Ангел сна встал и тихонько посыпал невидимыя зернушки сна. Вечерние ветерки понесли их к мирным жилищам утружденных поселян. Сладкий сон объял всех жителей — от старца с посохом в руке до малютки в колыбели. Больный забывал свою болезнь, печальный — свои скорби, бедняк — свои заботы. У всех сомкнулись глаза.

Совершивши свое дело, благодетельный Ангел сна опять сел подле своего степеннаго друга. — «Когда взойдет утренняя заря», сказал он с веселою невинностию, «тогда люди будут благословлять меня, как друга и благодетеля своего. О, какая радость, делать добро тайно! Как счастливы мы, невидимые посланники всеблагаго Существа! Как прекрасно скромное наше звание!»

Так говорил дружественный Ангел сна.

С тихою грустию смотрел на него Ангел смерти — и слеза выкатилась из глаз его. «Ах», сказал он, «за чем не могу и я, подобно тебе, наслаждаться радостною благодарностию! Меня называют на земле врагом и губителем радостей».

«О, брат мой», сказал ему Ангел сна, «но разве добродетельные не назовут и тебя своим другом и благодетелем при своем пробуждении, и не будут благословлять тебя от всей души? Не братья ли мы и не посланники ли одного Отца!»

Так говорил Ангел сна, — и взор Ангела смерти прояснился, и крепче обнялись дружественные братья-гении.

Когда настал день его кончины; он призвал к себе своих друзей и братьев с их детьми и сказал им: «Вот, я умираю. Ангел смерти явился мне в нынешнюю ночь и я слышал тихое веяние крыла его. И так возрадуйтесь ныне со мною, друзья мои!»

Это для всех, окружавших его, показалось довольно странным, и они, смотря друг на друга, говорили: «О, когда бы ныне в первый раз слова Эглопа оказались несправедливыми!»

Но он, улыбаясь, сказал им: «Любезные мои! Не печальтесь и не питайте тщетной надежды. Конец дней моих настал! Я вижу теперь так близко перед собою ангела смерти уже в третий раз в моей жизни, по этому лице его мне знакомо. Но ныне в первый раз является он мне с светлым, ласковым взором, и потому я охотно и с радостию следую за ним».

Друзья его смотрели на него и молчали.

Но он, заметивши, что им хотелось спросить его, сказал: «Я раскажу вам главное в моей жизни, и тогда слова мои будут понятны для вас».

«Юность моя протекла весело и спокойно; печали и заботы жизни мне были тогда неизвестны. Когда же достиг я мужескаго возраста, меня поставили судьею в Газе и верили моим решениям и приговорам. Пользуясь доверенностию и уважением от народа, я наслаждался счастием семейственным. Моею женою была прекраснейшая из дщерей всей страны, и меня все единогласно называли счастливейшим мужем. Тогда Господь послал мне тяжкую болезнь; целый месяц пролежал я в постеле, — и мудрость человеческая не в состоянии была помочь мне. Он умрет — говорили врачи. — Тогда, в первый раз, явился мне ангел смерти в страшном виде, и я молился, чтобы оп миновал меня».

«Он миновал; я выздоровел, — и жизнь стала для меня прекраснее, нежели когда-либо. Моя жена родила мне сына и дочь. С каждым днем малютки становились прекраснее; с каждым днем открывались мне новыя радости в них. Тогда все говорили: Эглон есть счастливейший человек на земле! Чего могло бы недоставать к его благополучию?»

«Но вот, из-за моря принеслась Месраимская чума, — и малюток моих не стало. Вслед за тем занемогла и моя жена и в болезни говорила: Эглон, детей наших не стало! Но другой мир сохранит их для нас и отдаст их нам. Ах, мне хочется к ним! — Так говорила она, и чрез несколько дней умерла. И я остался один на богатых коврах моих, — и мой дом стал для меня слишком просторен и слишком тесен».

«Тогда в лютой горести, в отчаянном изступлении я звал к себе ангела смерти и называл его губителем, и когда он, поражая других, прошел мимо меня, я сказал: Во глубине моря сыщу я лютаго, чтобы он соединил меня с моими! Что мне в жизни! Что мне на земле!»

«И я вышел ночью на берег моря. Но дорогою услышал я в одной хижине вопль и стоны и зашел в нее, думая найти здесь товарища в моем злосчастии».

«Там лежала на полу женщина и рвала себе волосы: пятеро детей ея вокруг ея плакали и просили хлеба; подле них стоял старик, согбенный и дрожащий. — Я ужаснулся и, обращаясь к женщине, спросил: Что с тобою случилось? Какое несчастие постигло тебя?»

«Тогда старик сказал: В последнюю бурю море поглотило мужа ея, моего сына, вместе с его лодкою и со всем достоянием его. Богачь, который ссудил его деньгами, требует их обратно, и как мы не могли заплатить ему, то он взял у нас все, что нашел, и завтра выгонит нас из этой хижины, если только голод не избавит нас прежде от этого несчастия. — За чем же вы не обратитесь к Эглону, судье Газы? спросил я. Тут женщина вздохнула и сказала: Эглон живет в больших палатах и есть счастливейший человек на земле. — При том же, сказал старик, долг справедлив и Эглон признал его законным».

«Боже небесный! воскликнул я тогда; Эглон, это ли правосудие твое! — И я остался у них в хижине и старался успокоить их, и на другой день утром сказал им: Я Эглон, судья Газы! Идите же в мой дом, чтобы я мог оказать вам правосудие».

«С этого времени мне открылся новый свет. Я познал мою бедность пред Богом и увидел себя гораздо большим должником пред Ним, нежели те, которых принял я в дом свой. И я молил Господа, чтобы Он управил стопы мои на стезю правды, на путь спасения. И жизнь получила для меня гораздо высшее значение. Мой дом был отверст для всех, и нуждающиеся и безпомощные находили в нем пристанище и отраду».

«Таким образом жизнь моя три раза изменяла вид свой, а с нею вместе изменялся и вид смерти. Во дни благоденствия явилась она мне, как злодей, как убийца; во дни злополучия — как темничный страж, который подает узнику чашу с ядом, а теперь я узнаю в ней мирнаго посланника Божия, который пришел взять меня и в стране вечной жизни соединить меня на веки с моими возлюбленными».

Так говорил старец-Эглон. Тут силы его ослабели; голова склонилась, — и благодетельная жизнь его на земле пресеклась мирною смертию. —

«Посмотри», сказал он и распустил свиток, исписанный множеством цифр и фигур, «посмотри на плод благословенной, великолепной ночи! Сколь важна наука, могущая предначертывать пути безчисленному воинству звезд, из которых ни одна не должна уклоняться ни на право, ни на лево, и измерять высоту лунных гор! И какое восхитительное чувство быть знатоком такой науки!»

Когда он говорил таким образом, к великому удивлению жены своей, маленький сын схватил его за руку, прервал слова его и вскричал: «Папенька! папенька!» Но он отворотился от сына и сказал: «Молчи, молчи, дитя мое!»

Но мальчик не переставал дергать за руку отца и кричать: «Посмотри, да посмотри же, папенька!» Тут обратился к нему отец, и мальчик, указав на стенные часы, сказал: «Я уже знаю все цифры на часовой доске, и теперь стрелка стоит на семи». Потом ребенок важно кивнул головою, и смотрел на отца.

Мать засмеялась; засмеялся и отец, свернул свои бумаги, и сказал: «Ребенок дал мне полезный урок».

Веселый мальчик бегал с горы на гору. Вокруг его пели соловьи, жужжали пчелы, порхали птички, а под ногами у него цвели прекрасные цветы.

Он ходил и пел, и прыгал с одного холма на другой, от одного цветка к другому. Душа его была ясна, как синее небо над ним, и глаза его блистали, подобно источнику, бьющему из скалы.

Наконец корзинка его была полна прекрасными цветами, а сверху лежал венок из ягод — как перлы, унизанные на стебле. Счастливый мальчик, улыбаясь на полную свою корзинку, сел отдохнуть на мягком мхе под тенистым дубом. Тут он смотрел спокойно на прекрасную страну в блеске роскошно цветущей весны и внимал попеременному пению соловьев.

Но он утомился от радости. Пение птиц усыпило его, и он лежал подле полной своей корзинки, — самый живый образ чувственных радостей и их увядания!

Спокойно спал добрый мальчик. Но вот поднялась гроза. Мрачно и молча неслась туча. Молнии сверкали и гром раздавался все ближе и громче. Вдруг зашумел ветер в ветвях, — и мальчик вздрогнул и пробудился. Небо со всех сторон покрылось облаками; ни одного луча солнца не освящало поля. Вслед за его пробуждением разразился сильный удар грома. Бедный мальчик стоял под деревом как бы оглушенный такою внезаппою переменою.

Сын радости! Безопасен ли и ты на веселом пути своем?

Крупныя дождевыя капли уже пробивали сквозь листья на дубе. Тогда испуганный мальчик схватил свою корзинку и побежал. — Гроза висела над его головою. Буря и дождь становились сильнее и гром гремел ужаснее; вода лилась с его волос и плечь. Едва мог он итти. Вдруг сильный порыв ветра рванул в руках его корзинку и разсыпал по полю все цветы, собранные им с таким тщанием.

Тут вид его обезобразился, и он в гневе и досаде бросил пустую корзинку. В слезах и весь обмокши приходит он наконец домой.

Мудрый сын земли! Приятнее ли вид и твоего гнева и досады, когда в желании твоем было тебе отказано и план твой не удался?

Вскоре гроза прошла и небо стало ясно. Птицы снова начали свои песни, поселянин свою работу. Воздух сделался чище и свежее; сладкая тишина царствовала в долине и на холмах. Все, казалось, обновилось и помолодело, как будто природа только что вышла из рук исполненнаго любви и благости Творца, и поселяне с благодарною радостию смотрели вдаль на тучу, которая полям их принесла благословение.

Бури освежают воздух; из мрачной тучи нисходит благословение небесное. Сына земли образуют страдания и борьба.

Ясное небо снова манило напуганнаго мальчика в поле. Стыдясь своего негодования, он пошел молча отыскивать брошенную свою корзинку, чтобы наполнить ее свежими цветами. И он чувствовал себя вновь оживленным. Дыхание прохладнаго воздуха, благоухание поля, зелень древесных листьев, пение птиц — все казалось ему после дождя и грозы вдвое прекраснее. Сознание глупой и несправедливой досады делало радость его кротче и скромнее.

Земныя радости имеют нужду для своего поддержания и облагорожения в неприятной перемене. Доказательство земнаго их существа!

Еще лежала корзинка на скате холма. Ежевика удержала ее и защитила от сильнаго дуновения ветра. С чувством благодарности смотрел мальчик на куст и выпутал корзинку. Но как весело было изумление его, когда он смотрел вокруг себя. Поле блистало, как звездное небо. Дождь выманил тысячи свежих цветов, тысячи раскрыл почек, и на листьях сребрились капли росы. Мальчик бегал и суетился, как трудолюбивая пчела, и рвал цветы.

Солнце склонялось к западу и веселый мальчик поспешил с полною корзинкою домой. Как восхищало его сокровище собранных им цветов и перловый венок из свежей земляники! Заходящее солнце освещало радостный вид его, когда он возвращался домой. Но еще радостнее блистали глаза его, когда он увидел, какую радость доставил он нежно-любимой сестре своей, и с каким чувством принята была корзинка его.

«Не правда ли», сказала ему тогда мать, «что самыя лучшия радости те, которыя мы приготовляем для других». —

При сем мудрый учитель, в умилении своего сердца, употребил сравнение из песней безсмертнаго Гомера и уподобил божественное провидение матери, которая тихо и невидимо отгоняет мух от своего дитяти, покоящагося сном сладким.

Между учениками Сократа был и Критий, предатель, осудивший его на смерть. Он смеялся над сравнением, ибо оно казалось ему слишком обыкновенным и низким. Сократ заметил ето и проник мысль его. По сему он обратился к нему и спросил: «Чувствуешь ли ты, любезный Критий, как близко человечество в простоте своей к божеству?» Критий, со злобою в сердце, удалился. Сократ продолжал поучать других учеников.

Потом, когда Сократ, злобою Крития, был осужден на смерть и должен был выпить яд, гонитель вспомнил о словах и сравнении мудраго мужа. Он пришел к нему и с презрением спросил: «Теперь, Сократ, будут ли боги отгонять от тебя мух?»

Сократ улыбнулся и отвечал: «Критий, я совершил дело мое, и иду, под руководством Провидения, к сладкому покою. И так, могу ли я бояться мух?»

Тут подошел к нему юноша, пришедший из города, и вступил в разговор с ним. Узнавши, что ему так много лет, он удивился его крепости и цветущей наружности, и спросил его, что делал он, чтобы в поздней старости наслаждаться такою бодростию и крепостию.

На это старец отвечал: «Сын мой! Здоровье и крепость, как и всякое добро, есть дар, свыше нисходящий, которым мы хвалиться не можем. Впрочем мы можем делать нечто для того, чтобы получить его».

Сказавши это, старец встал и повел юношу в фруктовый сад и, показывая ему на высокия, прекрасныя деревья, которыя все были покрыты прелестными плодами, сказал: «Удивительно ли для тебя, что я теперь наслаждаюсь плодами этих дерев? — Сын мой, я посадил их в моей юности. И здесь тайна моей богатой плодами и радостями старости!»

Юноша понял слова старца и принял их к сердцу.

Но похвала толпы оглушила его: он возгордился и с презрением говорил о Гезиоде, Есхиле и других великих стихотворцах.

Ето огорчало божественнаго мудреца, и он желал излечить душу тщеславнаго юноши. «Я оказал бы тем», говорил он, «отечеству большую услугу, чем завоеванием целой области. Ибо священная поезия дана человеку для того, чтобы вознести его над землею. Но она не может быть собственностию душ слабых и больных».

В один весенний вечер подошел молодой поет к Платону, который уединенно порогуливался в саду Академии. Юноша начал разговор с мудрецом и сказал: Я почти кончил стихотворение, которое должно восхитить Елладу и доставить мне вечный лавровый венец.

«Желаю тебе счастия», ответствовал Платон, «если ето удалося тебе».

И может ли быть иначе? возразил поспешно юноша.

Платон продолжал: «Дар песнопения, мой любезный, ниспосылается богами; они же увенчивают и успехом. Но ты, кажется мне, помышляешь не о богах, а только о самом, себе».

Юноша. Я в самом себе чувствую божество.

Платон. «Было бы лучше, если бы ты себя чувствовал в божестве».

Юноша. Разве ето не все равно?

Платон. «Отнюдь нет. Ныне ты помышляешь и говоришь только о самом себе, веришь только себе и силам своим. Иначе ты бы молчал и пел. Ты желаешь только славы от людей и хвалы народа. Небесное, мой любезный, должно предшествовать земному».

Юноша. Я не понимаю тебя, Платон.

Платон. «Я буду говорить словами отца песнопения. Если ты, как я слышу, не хочешь почитать его за неподражаемаго; то, по крайней мере, он старее тебя, а молодые люди должны слушать старших».

Юноша. Хорошо! пусть будет так, хотя я никогда не стану почитать его высочайшим образцем.

Платон. «Однакож он поучает нас многому в древних своих сказаниях, которыя ты, надеюсь, презирать не будешь. И так выслушай одно из них».

Платон ввел юношу в благоухающую беседку; они сели, и мудрец начал разсказывать:

«Тамирис, приятный певец Фракийский, пришел к Царю Евроту Ехалийскому, который щедро награждал его за пение и уважал как любимца Муз. Но Царская похвала и блистательныя награды погубили искуснаго певца. Возгордясь, он хвалился победить в пении и самых Муз, когда бы оне захотели с ним состязаться».

«Музы, которыя в то время жили между смертными, встретились с ним на пути и увидели его гордость. Оне поразили его слепотою, и, ах! лишили его златаго дара песнопения и искусства одушевлять звуками арфу».

«Как могли боги», спросил юноша, «противореча сами себе, уничтожить в певце дар, который они сами вложили в него?»

«Не боги», ответствовал Платон, «но он сам умертвил его. С гордостию началась его слепота и наказание».

«Но дослушай», продолжал мудрец, «что еще прибавляет древнее сказание. Музы не уничтожили божественнаго дара; оне переселили душу Тамириса в соловья».

Слышешь ли ты его в Платанах? Знаешь ли ты любимца Муз? Его вид прост и неукрашен; он скрывается в темных кустарниках и любит более всего петь во время тихой ночи. Он не знает, что душа Тамириса живет в нежной груди его.

Платон умолк и слушал пение соловья. Юноша встал и с досадою в сердце своем оставил божественнаго мудреца. С сего времени, презирая поучения природы и мудрости, он не являлся никогда в саду Академии.

Но имя юноши не блистает между имен певцов Еллады.

Гилель ответствовал: «Я уподобляю терпение самому лучшему из земных произведений, драгоценному камню. Подавляемый песком и скалами, он покоится во мрачном недре земли. Хотя ни один лучь солнца не приближается к нему, но он сияет в неувядаемой красоте, дитя небеснаго света, верно сохраняющее свое происхождение. Так пребывает в нем блеск его и в ночь самую глубокую. Но освобожденный из мрачной темницы и вынесенный на свет, составляет он, вместе со златом, знак и украшение величия — перстень, скипетр и венец».

«Самую сокровенную и самую тихую добродетель уподобляешь ты величайшему из земных украшений!» воскликнули ученики в удивлении.

«Ея конец», ответствовал Гилель, «есть венец жизни».

Тогда Азария рек: «Отче! Душа моя недоумевает, как можешь ты быть весел и мужествен в толикой борьбе, в горьких страданиях и пред лицем смерти?»

Товия отверз уста свои и рек: «Сын мой! Я часто разсказывал тебе о странствовании моем из Нинивии в землю Индийскую, которое повелел мне отец во дни моей юности. Под руководством Божиим исполнив верно волю отца моего, я должен был возвратиться в отчизну. С радостным мужеством пустился я в трудный путь: ибо я совершил дело мое и шел в дом отца моего. Последние дни странствования моего были самые тяжкие, ибо путь мой лежал чрез горящия песчаныя пустыни и дикия, крутыя горы. Но помышления об отце и отчизне наполняли сердце мое мужеством и укрепляли утомленное тело мое. Я удвоил шаги, достиг отчизны и пал в объятия отца моего».

Тут объяли умирающаго жестокия страдания. Когда они прошли, старец улыбнулся, и продолжал: «И что значит смертный отец пред Вечным? Не руководил ли Он меня в течении жизни? Не посылал ли Он мне Ангела своего во время опасности и печали? Оставит ли меня ныне, на распутии? Нет! странствование мое скончавается; я возвращаюсь в отчизну».

По сих словах, Товия благословил сынов своих и сыны сынов своих, и скончался на руках Азарии. Они погребли его, и все племя Товии ходило по пути правому, в жизни непорочной.

Но вельможа, взявши с золотаго сосуда большое и красивое, как пурпур, яблоко, подал его другу юности своей и сказал: «Не правда ли, какое прекрасное яблоко! И оно покоилось на золотом блюде!» — Когда же гость, взявши яблоко, разрезал его; то увидел, что внутри его был червь.

Тут он взглянул на друга своего; но тот потупил глаза и вздохнул.

Но Мено имел у себя раба, который был Христианин, жил по учению Евангелия и был верен во всем. Мено любил его и вверил ему весь дом свой. И во всем, что делал Сила — так назывался раб — был Бог с ним. Разговаривая часто с своим домоправителем, Мено узнал наконец, откуда произходили его честность, верность и усердие, и сделался, подобно ему, верующим и крестился во имя Господа.

С этого времени Мено стал совсем другой и не говорил более ни одного дурнаго слова об Аттале, который каждый день причинял ему новое огорчение.

Такая кротость еще более раздражила Аттала, и он подкупил дурных людей, опустошить ночью сад Мены и вырубить прекраснейшия деревья, которыя он сам насадил, и которыя были очень дороги для него.

Тогда друзья Мены пришли к нему и сказали: «Если ты оставишь это без всякаго мщения; то он наделает тебе гораздо больше зла».

Но Мено отвечал: «Злодейство учинено ночью; Аттал откажется от него. Между тем оно послужит мне к упражнению в терпении. Не такой ли же злой дух был прежде и во мне».

Вскоре после того друзья Мены привели к нему двух мальчишек из числа тех, которых Аттал подкупил вырубить сад его, и сказали: «Вот, они признались в учиненном злодействе; теперь ты можешь обличить его и строго взыскать с пего». Но Меню отвечал: «Я простил ему, и не хочу питать в душе моей злобы, хотя, признаюсь, мне очень жаль моих деревцев». — Друзья его чрезвычайно вознегодовали на него за то.

Спустя несколько времени в доме Аттала случился сильный пожар. Мено поспешил туда со всеми своими домашними и спас из огня двух малюток, детей своего врага. Потом подошел к Атталу, подал ему руку и сказал: «Ах, да не будет более вражды между мною и тобою, между моим и твоим домом!» И, утешая его в случившемся несчастий, он вызывался помогать ему при постройке новаго дома.

Но Аттал отворотился и с злостию сказал: «Пожар есть дело Мены!» — и многие поверили словам его.

Это крайне огорчило Мену, и друзья говорили ему: «Оставь злодея и предай его сатане!»

Но он отвечал им: «Он человек, и носит в груди своей разтерзанное человеческое сердце. Я не могу проклясть его».

По прошествии некотораго времени, Аттал потерял все свое имение и, претерпевая с женою и детьми крайнюю бедность, от печали сделался наконец очень болен.

Тогда Мено скрепил свое сердце, опять пошел к нему и сказал: «Аттал! Да не будет более вражды между нами; подадим друг другу руки, прежде нежели охладеют оне. Будем жить побратски: все, что мое, пусть будет и твоим».

Выслушавши эти слова, он взглянул на Мену впалыми глазами, наморщил лице и отворотился.

Тогда друзья Мены, насмехаясь над ним, сказали ему, «Теперь исчерпалось сердце твое для недостойнаго; что еще будешь делать с ним?»

«Теперь», отвечал Мено, «мне остается только молиться за него». — Между тем он тайно благодетельствовал Атталу и семейству его, так что они не терпели никакой нужды.

Наконец Атталу стало хуже и он умер. Услышавши о смерти его, Мено плакал об нем и проводил его до могилы, и сделался покровителем и утешителем вдовы и сирот его.

И люди говорили: «Как может делать это человек?» — Они незнали того духа, который жил в нем. Мено был Христианин! —

«Как!» сказал тогда разгневанный Царь; «разве ты незпаешь, что твоя жизнь находится в моей власти и я могу предать тебя смерти? Одно мановение, — и тебя не будет».

«Это я знаю», отвечал Епископ; «но дозволь мне. Государь, предложить тебе одно сравнение и один вопрос на решение. Представь себе, что один из вернейших служителей твоих попался в руки врагов твоих, и они всячески старались побудить его к неверности против тебя и измене. Но как верный слуга твой оставался неизменным и непоколебимым в своей верности; то враги взяли его, сняли с него всю одежду и нагаго прогнали от себя с посмеянием. Скажи, Государь, когда он придет к тебе, не дашь ли ты ему лучшия из одежд твоих и не вознаградишь ли его за посмеяние и поругание честию и славою».

Конечно так, отвечал Царь. Но к чему-ж это, и где бы такое случилось?

Тогда благочестивый Епископ сказал: «Государь! Ты можешь снять с меня эту земную одежду. ....... Но Господь мой облечет меня в новую, лучшую ..... Могу ли же я так много дорожить этою, чтобы отдать за нее мою верность?»

Тогда Царь сказал: «Иди, я дарю тебе жизнь».

Наконец, она сказала ему: «Каин, о чем вздыхаешь ты, и уже ли не будет конца твоему сетованию?» Каин затрепетал, поднял голову и сказал: «Ах, ето ты Селла? Грех мой велик, и не простится мне!»

Потом он снова опустил голову и закрыл глаза рукою.

Но жена его продолжала говорить тихим голосом: «Ах, Каин Господь милосерд и благость Его велика».

Каин, услышав сии слова, затрепетал снова, и сказал: «О! уже ли и твой язык будет для меня тернием, пронзающим мое сердце?» Но Селла ответствовала: «Да не помыслит сего никогда душа моя! Выслушай меня, Каин, и посмотри вокруг себя. Не цветут ли нивы наши, не собираем ли мы богатую жатву? Не милостив ли к нам Бог, не посылает ли нам щедро дары свои?»

«Тебе, Селла, тебе, и твоему Еноху», отвечал Каин, но не мне! В благости Его я токмо вижу, сколь далеко я отстоял от Него, когда я — убил Авеля!»

Селла прервала слова его и сказала: «Не ты ли, Каин, возделываешь землю и разсеваешь семена по браздам? И для тебя сияет заря утренняя, как в Едеме, и блистает роса на цветах и класах».

«Ах, Селла, бедная жена моя!» отвечал Каин, «Я вижу в утренней заре токмо окровавленную голову Авеля, и в росе на каждом класе токмо слезы, на каждом цветке токмо кровавыя капли! И когда взойдет солнце, я вижу за собою, в собственной моей теyи, убитаго Авеля; а перед собою, себя самаго, его убийцу. Журчание ручья не есть ли голос, вопиющий об Авеле, и в дыхании прохладнаго ветерка не чувствую ли я его дыхания? Ах, тихий голос, который я слышу повсюду, гораздо ужаснее для меня слов гнева, взывавших ко мне во громе: «Где Авель, брат твой?» Наступает ночь: ах, она обнимает меня как мрачная могила и вокруг меня царство смерти. Токмо полдень есть час мой, когда солнце палит мою голову, когда мой пот каплет на бразды и нет для меня прохлады».

«О, Каин, мой возлюбленный!» сказала Селла: «Посмотри! Там идут наши агнцы: они белы как лилии в поле и сосцы их полны млека. Они весело скачут в ограду, под блеском вечерней зари».

Каин неподвижными взорами посмотрел на них, и воскликнул: «Ах! ето Авелевы агнцы! они покрыты кровию Авеля! Их голос есть вопль об Авеле! ето голос сетования! Что может принадлежать Каину?»

Селла плакала и говорила: «Разве я не Селла, жена твоя, которая тебя любит?»

Но Каин отвечал: «Как можешь ты любить Каина, который сам не любит себя? Я заставляю тебя токмо вздыхать и плакать! Как можешь ты любить Каина, убийцу брата своего?“

Тут Селла подала ему Еноха, сына их, и дитя улыбалось к отцу своему.

Каин пал ниц под Теревинфом, рыдал и вопил: «Ах, я не должен видеть и улыбки невинности! Ета улыбка не сына Каинова, ето улыбка Авеля, убитаго Каином!“

Так вопиял он и умолк, припав к земле челом своим. Селла преклонилась к Теревинфу, ибо она трепетала, и слезы ея падали на землю.