Туда, пробравшись через горы, пришел однажды молодый Персидский Принц и хотел говорить с главою сего мирнаго семейства. Желание его было исполнено. Старец высокаго роста и благороднаго вида очень ласково принял незнакомаго юношу и сказал ему: «Добро пожаловать к нам в мирную нашу долину, юный чужестранец; с намерением ли ты пришел к нам, или заблудился!»

«С намерением», сказал юноша; «я пришел .........».

Старец прервал его и сказал: «Мы оказываем гостеприимство всякому, кто приходит в нашу долину, не спрашивая, кто он и за чем пришел. Мы держимся еще древняго обычая, не прежде, как по прошествии трех дней узнавать об имени и желании чужестранца. По этому если ты не имеешь надобности, требовать от нас скорой помощи; то взойди в круг наш, как человек и брат, и с веселым сердцем вкуси то, что мы можем предложить тебе».

Молодый Принц поклонился и последовал за старцем в прохладную тень высоких пальм, где собрано было многочисленное семейство.

Мужщины и женщины, юноши и девицы — все подходили к чужестранцу и приветствовали его с такою откровенностию и радушием, как бы он уже давно был знаком с ними. Дети резвились вокруг его и подносили ему цветы.

«Ах, какое жилище невинности и радости!» со вздохом произнес Принц.

«Мы живем здесь все вместе», отвечал старец. «В наших сердцах обитает страх Божий; от того наши чувства не стареют, и мы видим Создателя в каждом из Его творений и даров. По этому мы всегда спокойны и веселы и незнаем никаких потребностей, которым не могли бы удовлетворить».

Глубокий, невольный вздох вылетел из груди юноши.

«Ты утомился от пути», сказал старец и кивнул головою. Тотчас подошли два юноши и принесли сосуд с водою, чтобы умыть ноги чужестранцу, и две девицы поднесли ему самых лучших плодов.

Принц никак не хотел, чтобы ему умыли ноги. — «Это священный обычай гостеприимства», сказал старец, «и подкрепление, которое сильный охотно и с радостию доставляет слабому и утомленному».

Принц замолчал, но краска выступила на лице его и колена задрожали.

«Ему дурно!» сказали юноши, которые хотели умыть ему ноги, — «его колена дрожат».

«И он не отведал плодов наших», сказали с жалостию девицы.

Тогда старец подошел к нему и, взявши его за дрожащую руку, сказал: «Сын мой, дневный жар утомил тебя; я отведу тебя в наше жилище, чтобы ты насладился сном. Он подкрепит силы твои, чтобы завтра ты мог участвовать с нами в радости священнаго празднества.

Юноша последовал за приветливым старцем в хижину. Здесь стояла постель из бальзамических душистых цветов, покрытая чистым полотном, белым, как снег.

«Здесь», сказал старец, «ты можешь спокойно заснуть. Ты покоишься под кровом Всевышняго, который благословляет эту долину. Об этом засвидетельствуют тебе мягкия, душистыя травы, на которых ты почивать будешь; а этот бело-снежный покров есть образ невинности».

Между тем как старец говорил, вошли два мальчика и принесли чашу с красным вином. Старец взял чашу из рук их и, подавая Принцу, сказал: «Мы питаемся полевыми и древесными плодами, как дает их нам природа. Но для больных и утомленных мы вижимаем сок из винограда. Это единственная кровь», прибавил он, улыбаясь, «которую проливаем мы; но это делается без всяких стонов. Пей, мой возлюбленный; это подкрепит и развеселит тебя».

Юноша взял чашу дрожащими руками, и когда стал пить, сильная дрожь пробежала по всем членам его.

Когда он отдавал старцу чашу, раздалось вдали приятное торжественное пение многих голосов. «Что это такое?» спросил Принц.

«Это вечерняя песнь», отвечал старец. «При захождении солнца мы приносим нашему Создателю общую нашу благодарность за свет небесный, который Он низпосылает нам, и за день жизни, который Он даровал нам. Мы верим, что исполненный любви Податель света и ежедневнаго благословения имеет особенное благоволение к молитве радости и любви. По этому мы приносим Ему благодарение наше в священном песнопении и собравшись все вместе. И о тебе не будет забыто в молитве нашей. Ты принадлежишь теперь также к нашему семейству. — Спи спокойно; Всевышний над тобою!» —

Сказавши это с дружественною приветливостию, он оставил Принца.

Но Принц закрыл свою голову и не мог смотреть в лице добродетельному старцу и отвечать на его приветствие.

Теперь юноша остался один; но сон не смыкал глаз его. Кровь в жилах его как будто кипела; он слышал биение своего сердца. Образ минувшаго дня непрестанно стоял перед ним, и тем яснее, чем мрачнее было в душе его. Тихая лунная ночь казалась ему безконечною. Он с нетерпением дожидал наступления дня. Наконец он впал в лихорадочный сон, который прерывался страшными сновидениями. Он пробудился с первым лунем зари. Приятное попеременное пение мужских и женских голосов раздавалось вдали еще торжественнее и трогательнее, нежели вечерняя песнь минувшаго дня. То была совокупная утренняя молитва при восхождении солнца.

Принц сильно был разтроган. Он хотел присоединить голос свой к общей молитве, — но не мог.

В это время дверь в его комнату тихо отворилась и старец глядел сквозь отверстие. Заботясь об юноше, котораго считал он больным, он не мог дождаться его пробуждения. Он хотел потихоньку вытти назад, если бы застал юношу еще спящим.

Нашедши чужестранца пробудившимся, он приветствовал его дружественными словами и с отеческою заботливостию спрашивал о его здоровье.

Юноша чрезвычайно был тронут таким нежным попечением и сказал: «Ах, какую любовь встречаю я в этой долине!»

«Сын мой», сказал старец, «мы чтим великаго Творца и Отца вселенной и уважаем каждое из Его творений, усматривая в них Его премудрость и благость; но в особенности образ Его мы познаем в каждом человеке, и стараемся делать добро всем, сколько можем. Ему самому дать мы ничего не можем. — Мы от юности привыкли к простоте сердца и к детской вере, и это обратилось нам в природу. И мы не хотим никакой благодарности, которая не принадлежит нам. — Теперь ты будешь торжествовать с нами празднество любви».

Едва только старец выговорил это, юноша залился слезами и просил вывесть его из долины.

Старец изумился и молча повел его к той стезе, которая вела из долины.

Тогда юноша начал: «Я оставляю долину вашу на веки. Я думал найти среди вас покой, но вытерпел самыя ужаснейшия мучения в моей жизни ...»

«Я не понимаю тебя», прервал его старец и смотрел на него с удивлением. — «Мирная наша долина?.....»

«Ваша долина, достопочтенный отец», воскликнул юноша, «есть обитель мира и невинности!»

«У нас ни одна капля крови не падает на землю», продолжал старец с небесным спокойствием, «и ни один вздох угнетенной невинности не заражает воздуха. Земля, которая носит и питает нас; воздух, который окружает нас, — все чисто ......»

«А я» — воскликнул Принц — «я нечист! И это-то самое и делает для меня невинную долину вашу местом мучения».

Старец умолк и с глубоким состраданием смотрел на несчастнаго юношу.

Они остановились на пределах мирной долины, Здесь юноша начал: «Почтенный старец! Твое радушие и добросердечие разрывает мое сердце. О — если бы оно могло исцелить его! Выслушай же теперь несчастную мою историю».

«Я сын Царя; мне назначен престол его и владычество над Персиею. Но эти руки запятнены невинною кровию. Единственный сын одной вдовы пал от меча моего. Кровь, слезы и вздохи тяготеют надо мною. Образ ужаснаго преступления моего всюду преследует и жестоко мучит меня. Я оставил дворец и надеялся в мирной долине вашей найти покой, котораго искал; но я испытал здесь самые ужасные часы в моей жизни. Ваше спокойствие было для меня мучением. Ваша невинность казалась мне жестокою укоризною в вине моей и каждый дружественный взор любви вашей падал во мрак души моей, как огненный лучь молнии в мрачную ночь. Ах! я принес меня — меня, котораго я хотел бы убегать, в эту обитель мира ....... Простите мне и, если можете, молитесь обо мне. Я иду туда, куда принадлежу».

С этими словами он оставил старца и мирную долину. Старец долго смотрел в след за ним, доколе он не поднялся на гору. Тут поднял он руки свои к небу, принес молитву и возвратился в круг веселящихся.

О ты, который, провождая порочную жизнь, нерадишь о своем обращении и исправлении, и возмущенную совесть свою, громко вопиющую против тебя, стараешься успокоить надеждою на безконечное милосердие Божие, — познай в сей аллегории собственный образ свой и тщету своей надежды! — С душею, омраченною грехами, ты и в самом рае, в сонме торжествующих Праведников испытал бы все ужасныя мучения ада. —

Юноша так размышлял сам с собою: «К чему молитва? Имеет ли Всеведущий нужду в наших словах, чтобы помогать и благодетельствовать нам? И могут ли человеческия мольбы и вздохи переменить определения вечнаго? Всеблагий и без наших молитв дарует нам то, что благо и спасительно для нас». Таковы были мысли юноши.

Гиллел был очень опечален этим, что Маймон вообразил себя мудрее Слова Божия, которое заповедует молиться, — и он думал, как бы вразумить его.

Однажды, когда пришел к нему Маймон, Гиллел сидел в саду под тенистыми пальмами, задумавшись и склонивши голову на свою руку. Маймон спросил его: «О чем ты думаешь, Учитель?»

Гиллел приподнял голову и сказал: «У меня есть друг, который живет доходами с своего поля. Доселе он тщательно обработывал его, и труды его всякой раз были награждаемы щедро. Но вдруг пришла ему странная мысль, бросить плуг и оставить свое поле без возделывания. Жаль мне его; он обнищает и будет нуждаться».

Чтож такое сделалось с ним? Мрачное ли негодование овладело его душею, или он стал совсем глуп? спросил юноша.

Нет, отвечал Гиллел, он довольно сведущ в Божественной и человеческой мудрости и нрава кроткаго и спокойнаго. Но он говорит: «Господь всемогущ, так легко может дать мне пищу и тогда, когда я не буду более наклонять головы моей к земле и возделывать моего поля; и Он же благ, по этому всегда будет благословлять мою трапезу и отверзать мне щедрую свою руку». — Что сказать ему против этого?

Как? — сказал юноша; да не значит ли это, искушать Господа Бога? Сказал ли ты ему это, Раввуни?

Гиллел улыбнулся и сказал: «Я скажу ему это. — Ты, любезный мой Маймон, ты тот друг, о котором я говорю».

Я? сказал юноша и весь изменился в лице. Но старец отвечал: «Не искушаешь ли и ты Господа Бога? Разве молитва менее значит, нежели работа? И духовные дары маловажнее ли полевых плодов? Не Тот ли, кто велит тебе наклонять голову к земле для плодов земных, — не Тот ли заповедует тебе и воздевать ее к небу для принятия благословения небеснаго? — — — — — О, сын мой! Смирись, веруй и молись!»

Так говорил Гиллел и смотрел на небо. — И Маймон пошел и молился, — и жизнь его была примерная.

Один из учеников, Гамалиел, вопросил; «Учитель! почему столь охотно приемлем мы твое учение и все внимаем словам уст твоих?»

Скромный учитель усмехнулся, и сказал: «Имя мое не значит ли подаяние? Человек принимает охотно, когда умеют подавать ему».

«Как же подаешь ты?» спросил Гилель, сидевший у ног его.

И Нафан ответствовал: «Я подаю вам златое яблоко в сребряном сосуде. Вы принимаете сосуд и находите яблоко».

В другое время, спросил Гамалиель мудраго Нафана: «Учитель! для чего ты поучаешь нас притчами?»

Нафан ответствовал: «Сын мой! когда я возмужал, услышал в сердце моем слово Господа, повелевшее мне быть учителем народа, свидетельствовать о истине, и Дух Божий низшел на меня. Тогда я отрастил бороду, оделся в грубую власяницу, явился среди народа, и укорял его строгими и жестокими словами. Но люди бежали от меня, не принимали слов моих к сердцу своему, или слагали их на других.

Я огорчился в сердце моем, бежал yочью на гору Гермон, и говорил сам с собою: если они не ищут света, пусть блуждают во тме ночи и погибают во мраке! Так восклицал я, и во гневе ходил в темноте ночной.

Но зри! Наступили сумерки, утренняя заря взошла на небо, и роса низпала на гору Гермон. Ночь скрылась, и Гермон курился благоуханиями. Блеск утренней зари был тих и приятен, облака носились вокруг вершины горы и напояли землю. Люди ходили радостно и смотрели на зарю утреннюю. Наконец, от небес низпустился день; из недр утренней зари явилось солнце и метало лучи на орошенныя древа и травы.

Я стоял и смотрел, и сердце мое наполняли непонятныя чувствования. Тогда возстал шумящий утренний ветр, и в шуме его услышал я глас, вещавший ко мне: Зри, Нафан, как небо ниспосылает сыну земли свой драгоценнейший дар, сладостный дневный свет!

Когда я сошел с горы, продолжал мудрый учитель, под гранатовое древо, оно было прекрасно и тенисто, и покрывалось цветами и плодами.

Я стоял в тени его, любовался его цветами, и говорил: О, сколь они прекрасны! Не таково ли нежное дыхание невинности на цветущих ланитах дщерей Израильских?

Я приник к древу, и нашел пышный плод, сокрытый в тени листьев.

Тогда изшел ко мне глас из гранатоваго древа, и рек: Зри, Нафан, как земля обещает во цвете драгоценный плод, и подает его, скрывая руку свою в тени, листьев.

Тогда, продолжал мудрый Нафан, возвратился я, бодрый духом, в Салем; снял с себя грубую одежду, умастил мою голову, и поучал истине радостно и притчами.

Истина сурова и мало у нея друзей. По сему она любит простую и веселую одежду, чтобы привлекать друзей и учеников.

Елима сказал Неемии: «Наше богослужение превосходнее вашего: ибо мы созерцаем очами нашего бога».

Но Неемия ответствовал: «Думаете ли вы, что тело лучше души, и скипетр и меч Царя лучше его милосердия и правосудия?»

Елима умолк.

В другой раз Елима сказал Неемии: «Наш бог ближе к нам: кто может постигнуть вашего?»

На сие Неемия вопросил: «Обнимаете и осязаете ли вы руками бога вашего?»

Елима ответствовал: «Какой безумец дерзнет пожелать, чтобы он руками своими мог досягнуть до небес?»

И Неемия рек: «Чего вы не осмеливаетесь пожелать, покланяясь богу видимому, дерзнем ли мы то помыслить о Боге невидимом превысшем, сотворшем и небо и землю и море и вся, яже в них?

Елима умолк.

Еще раз Елима сказал Неемии: «Кто может верить, что Бог ваш, как говорите вы, печется о каждом человеке, промышляет о всем живущем?»

Неемия ответствовал: «Солнце, бог ваш, которому вы покланяетесь, с отдаленной высоты не посылает ли лучи свои каждому семени, чтобы оно росло, каждому былию, чтобы оно зеленело, каждому класу, чтобы он созревал?» Елима умолк. Но Неемия продолжал: «Елима, брат мой, вознеси сердце твое от твари ко Творцу, от света к источнику света. Тогда будешь ты взирать на солнце как на чудесное творение руки Его, как на подобие Его всемогущества, и, покланяясь смиренно Богу моему, почитать себя более солнца. Ибо ты сын всеприсносущаго Бога, и можешь именовать Его Отцем твоим; а солнцу не дано сего».

Елима умолк, погрузился в самого себя, и сделался верующим.

Чрез несколько времени, Неемия спросил своего друга: «Как думаешь ныне о солнце, которое ты боготворил?» И Елима ответствовал: «С того времени, как я познал Его Самаго, почитаю я солнце кладязем на пути к Нему».

К нему подошел мудрый приходский Священник, и сказал: «Земля и в сей год приносит обилие хлеба. Колосья тяжелы, и скоро жнецы станут вязать богатые снопы».

— Точно правда! — отвечал земледелец. — Почти не возможно было ожидать столь благословеннаго года. Земля принесет семена сторицею. —

Благодушный Священник продолжал: «О, если бы и разумный повелитель земли подражал безчувственной глыбе, которую он обработывает. Она получает мало семян, и возвращает их сторицею. Человек получил так много, а приносит часто очень мало».

Сии слова пронзили сердце скупаго земледельца, и он чувствовал себя пристыженным. Ибо он пекся токмо о следующем дне, и непрестанно помышлял о собирании сокровищ.

Но он скрыл внутренний стыд свой, и сказал Священнику: «Правда, всякой человек должен работать и печься о своем хозяйстве, чтобы доставлять удовольствие и другим. Ему надобно трудиться до пота лица и запасать в изобилии все для него нужное, как удобренныя поля приносят семена сторицею. Для сего и природа производит на полях колос подле колоса, и целая нива кажется одним стеблем».

Священник на то ответствовал: «Точно, вид нивы прост и единообразен, и колос стоит подле колоса, чтобы насытить многих. Но время сеяния коротко, зерно растет само собою, без содействия человека, и производит стебель и колос. Дни жатвы продолжаются, также недолго. Так должен и человек, отдыхая, смотреть на свое поле, любоваться и голубым васильком икрасноогнистым маком, которые цветут между кланами, и слушать жаворонка, возносящагося из борозды к небесам. Ибо не тщетно цветут первые и порхает другой среди стеблей и над стеблями. Они должны напоминать владельцу поля, что есть еще нечто кроме пыли борозды и высящагося колоса, дабы он, в стремлении своем к полезному, помышлял о прекрасном и добром, и на низкой земле не забывал высшаго».

Так говорил благодушный Священник. Но речь его опечалила ненасытнаго земледельца; он выслушал ее с мрачным челом, и пошел прочь.

Благое поучение мудраго мужа кажется злому сердцу жестокою насмешкою, и бывает для него источником горечи.

Чрез несколько лет посетил молодаго хозяина прежний наставник и друг его, — и тот, показывая ему свое поместье, разсказал, в каком виде оно досталось ему, и как он осушил болото и превратил его в такой прекрасный сад. Гость на все смотрел с приметным удовольствием и все хвалил. Но владелец сказал ему, что он намерен еще более обработать и усовершить это место, и в кустарниках содержать всякаго рода животных и птиц, и какое наслаждение доставит ему это новое творение!

Ты заслуживаешь это, отвечал наставник, потому что ты Богоподобным образом мертвое болото пересоздал в обитель жизни и радости. Но этому творению еще одного недостает для полноты.

Чтож бы это было такое? спросил владелец.

Ты знаешь, отвечал старец, что когда Господь Бог насадил в Едеме рай, то ввел в него человека.

Владелец замолчал и принял слова его к сердцу. И когда в следующую весну старец снова посетил его, он выводил его по всему саду, и в конце сада уже стояли два новыя здания.

Тут старец улыбнулся, пожал ему руку и сказал: «Я знал, что доброе сердце твое поймет меня. Теперь любовь довершила это творение».

Одно из этих зданий было — сиротский приют, другое — школа.

Царствовала глубокая тишина, зрак неба был совершенно ясен, как прекрасный сафир, звезды стояли подобно великому воинству, и сверкали; вдали блистало море.

Сади устремил взоры свои на небо и море, и безмолвствовал. Альмед отверз уста свои и вещал священными словами: «Приидите и видите дела Божия. Небеса поведают славу Божию, творение же руку его возвещает твердь. Господи Боже мой, возвеличился еси зело: во исповедание и в велелепоту облеклся еси. Одеяйся светом яко ризою, простирали небо яко кожу: Покрываяй водами превыспренняя своя, подагаяй облаки на восхождение свое, ходяй на крилу ветреню: Творяй ангелы своя духи и слуги своя пламень огненный. Основаяй землю на тверди ея: не преклонится в век века. Бездна яко риза одеяние ея. Восходят горы, и нисходят поля. Посылаяй источники в дебрех, посреде гор пройдут воды. На тых птицы небесныя привитают: от среды камения дадят глас. От плода дел Твоих насытится земля. Прозябаяй траву скотом, и злак на службу человеком. И вино веселит сердце человека, умастити лице елеем: и хлеб сердце человека укрепит. Насытятся древа польская, кедри Ливанстии, ихже еси насадил. Сотворил еси луну во времена. Положил еси тму, и бысть нощь, в ней же пройдут вси зверие дубравнии: Скимни рыкающий восхитити, и взыскати от Бога пищу себе. Отверзшу Тебе руку, всяческая исполняется благости. Отвращшу же Тебе лице, возмятутся: отъимеши дух их, и исчезнут, и в персть свою возвратятся. Послеши Духа Твоего, и созиждутся, и обновиши лице земли. Что есть человек, яко помниши его; умалил еси его малым чим от ангел, славою и честию венчал еси его: И поставил еси его над дели руку Твоею. Вся покорил еси под нозе его!»

Так вещал учитель в тишине ночи: Сади объят был ужасом, прикрыл главу свою, и трепетал.

«Зри!» воскликнул Альмед. «Нисходит день!» И утрення заря распростерла криле свои по конец земли, и море в брегах своих и древа и горы покрылись румянцем, и облака на востоке блистали как пурпур и рубины. Солнце явилось и возносилося, горы курились; море горело как текущее злато; раздалось пение птиц; звери подвиглись; люди явились и на нивах и в садах и в виноградниках. Утреннее солнце освещало лице Сади и его учителя.

Сади, полный радости, взирал на лице своего учителя. Альмед открыл уста свои и рек: «Зри, Сади! сколь велико всемогущество Божие, столь же велика и благость Его».

Сади упал на грудь своего учителя и плакал от радости. Альмед простер над ним руку свою и благословил юношу.

Потом они взяли жезлы свои и пошли к жилищу Сади, и Сади во весь день был кроток и молчалив, и родители радовались о сыне своем и говорили между собою: «чем можем вознаградить Альмеда за благодеяния нашему сыну?» Но они не знали, что происходило на Фаворе.

Вечером, когда дети собрались ужинать, отец спросил их: «А что, дети, каковы персики? Вкусны ли?»

«Прекрасные, Батюшка», сказал старший; «так сочны и так вкусны! Я косточку спрятал и выращу из него дерево».

«Хорошо», сказал отец; «это знак хозяйства и попечения о будущем, как прилично поселянину».

«А я свой персик тотчас съел», сказал младший, «и косточку бросил; матушка дала мне еще половину от своего. Пресладкий персик, так и тает!»

«Ну» — сказал отец — «ты доступил не очень благоразумно, но естественно и по-детски. Для благоразумия еще будет время».

Тогда сказал вторый сын: «Косточку, которую бросил Петруша, я поднял и разбил; в ней было зернушко, вкусное как орех. А персик свой я продал, и мне дали за него столько денег, что я, когда пойду в город, могу купить на них целую дюжину».

Отец покачал головою и сказал: «Конечно это благоразумно, но не по-детски и не натурально».

«А ты, Никанор?» спросил отец. Никанор спокойно отвечал: «Я свой персик отнес-сыну нашего соседа, больному Егорушки. Он не хотел взять его от меня, но я положил к нему на постель и ушел».

«Ктож из вас, дети», сказал тогда отец, «сделал лучшее употребление из своего персика?» — «Никанор», отвечали все трое. Но Никанор молчал, а мать, с слезами на глазах, бросилась обнимать его. —

Когда Азаил прибыл в Персию, то роскошь и увеселения столицы так пленили его, что он забыл о своем назначении и совершению предался удовольствиям.

Однажды, когда он гулял в увеселительных садах Испагана, прошел мимо его прежний его наставник в образе странника, с посохом в руке.

Но Азаил узнал его и спросил: «Откуда идешь ты, и куда направлен путь твой?» — Старец отвечал: «Незнаю». Тогда юноша изумился и сказал: «Как! Ты оставил отечество и пошел, незная, куда?» — «Я забыл», отвечал старец, «от этого я брожу туда и сюда, и какой путь кажется мне пространнее и приятнее, тот я и выбираю». — «И куда-ж приведет тебя такое странствование?» спросил изумленный юноша. — «Незнаю», отвечал старец, «но что мне до того?» —

Тогда Азаил, обращаясь к другим, которые были около его, сказал: «Этот человек был моим наставником и воспитателем и отличался мудростию, но теперь, вы видите, стал совсем глуп и потерял разсудок Ах, как он изменился! Совсем другой стал».

Тогда старец подошел к юноше, сбросил с плечь своих котомку и сказал: «Да, это правда, Азаил, я изменился, и изменился так, как ты. Прежде я был твоим руководителем и ты следовал по тому пути, который я указывал тебе. Но с тех пор, как я перестал быть твоим руководителем, я решился следовать за тобою, по твоим стопам, — и мое поведение есть твое. Тебе странным показалось — как и естественно — что я незнаю, куда и зачем иду, и нимало не думаю о том, куда может привесть меня такое безразсудное странствование, и ты заключил из этого, что я лишился разсудка; но разсмотри внимательнее образ своей жизни, свое поведение, — и ты увидишь, кто из нас поступает безразсуднее».

Так говорил старец. И юноша познал свой грех и возвратился на путь мудрости, который был указан ему мудрым его наставником.

Увидев сие, Намаки ужаснулись: ибо они думали, что змея умертвит Плацидия, и не осмеливались напасть на нее, чтобы не раздражить ея ярости.

Но Плацидий стоял спокойно, распростер руки свои и взирал на небо. Чудовище обвилось вокруг колен, лядвий и тела благочестиваго мужа.

Народ трепетал и не смел дышать от страха. Но Плацидий стоял спокойно и смотрел на небо.

Змея обвилась вокруг шеи благочестиваго мужа, подняла свою голову над его головою, глаза ея сверкали как два рубина и язык свистал в открытой ея пасти. Плацидий пребывал спокоен и смотрел на небо.

Тогда народ помыслил в сердце своем: «Час его пришел: кто может спасти его?» Но змея не причинила ему ни малейшаго вреда, спустилась медленно с тела его на землю, и скрылась в песках.

Народ изумился, и хотел назвать богом Плацидия; но он воспретил ему и сказал: «Молитесь Тому, на Кого я возлагал мое упование, чье дело я совершаю. Призвавший меня, сотворил и змею: и так должно ли удивляться, что Он спас меня от смерти?»

Но соловей умолк и отлетел в уединенную рощу над журчащим ручьем. И Меналк, чувствительный пастух, последовал за ним, и слушал его снова. Шалуны побежали назад в город и наполнили улицы своим свистом. Жители закрывали окна от шума.

Так является часто подле превосходнаго произведения жалкое подражание.

Смотря на него с удивлением, ученики его однажды сказали ему: «Отец наш! Чем долее мы обращаемся с тобою и смотрим на жизнь твою; тем более должны удивляться тебе: ты — как Даниил в пещере львов. Сопостаты — которым ты ничего не сделал — со всех сторон подсматривают за тобою и готовы поглотить тебя; а ты остаешься неизменен, — и мы никогда не видали на лице твоем выражения гнева, никогда не слышали из уст твоих ни одного слова негодования ....... Как можешь ты это, Отец наш?»

Старец улыбнулся и сказал: «А разве вы думаете, дети, что Пророк, с которым вы сравниваете меня, гневался на львов? — Львы, которые окружают меня, конечно могут растерзать мое тело, но они не могут коснуться моего сердца: я предал его моему Господу. Врагов, сколько бы их ни окружало меня — врагов, дети мои, у Поликарпа нет!»

Так говорил благочестивый старец, и ученики приняли слова его к сердцу. Но вскоре они узнали еще больше, когда Св. Поликарп, стоя на костре, славословил Господа,(*) и взор его блистал, как золото в разженной печи.

*) Св. Поликарп, когда возведен был на костер для принятия мученической смерти, с радостным взором, обращенным к небу, произнес: «Благословляю Тебя, Господи Боже Вседержителю, что Ты сподобил меня в сей день (то была великая Суббота) и час принять участие в числе Мучеников Твоих и в чаше Христа Твоего, для воскресения в жизнь вечную».

Старец подошел к нему и спросил: «Сын мой! о чем плачешь ты?» Кресцентий поднял голову и отвечал: «Как могу я не печалиться и не плакать? Я помышляю о царстве Божием на земли. Бури и непогоды собираются вокруг него; оно истребится в самом начале. Многие исповедники уже отпали, отреклись, поносили его, и доказали тем, что недостойные признают его своими устами, а сердце их отстоит от него далеко. Вот что наполняет душу мою горестию, а глаза мои слезами». Так говорил Кресцентий.

Поликарп усмехнулся и ответствовал: «Сын мой! Небесное царство истины подобно древу, возращенному земледельцем. Тайно и в молчании положил он зерно в землю, и отошел прочь. Зерно произрасло и поднялося среди плевел и терния, вознесло главу свою над ними, и терния погибли сами собою. Тень древа превозмогла их. Между тем древо возрастало, и ветры шумели, и потрясали его. Но тем глубже корни его простиралися в землю и обнимали камyи в недре ея; а ветви его возносилися к небесам. Так бури утвердили его. Древо возносилось выше и выше и сень его распространялась далеко: тогда возрасли снова плевелы и терния вокруг него, но древо презирало их в высоте своей, и красовалося в тихом и спокойном величии, древо Божие!»

Так говорил, мудрый Епископ и умолк. Потом подал руку ученику своему, и с улыбкою сказал: «Для чего помышляешь ты, взирая на его вершину, о плевелах, пресмыкающихся у корня его? Оставь их тому, кто насадил их!»

Кресцентий поднял свою голову, и душа его прояснилась. Ибо с ним был старец, сляченный летами, но духом и взором юноша.

Двое детей, мальчик и девочка, услышали сии слова и сказали: «Мы пойдем вперед, и будем ждать вас на холму». Потом они побежали из дому.

За ними пошел и важный отец с милою своею женою; они разговаривали о красоте природы и о детях своих; отец от сокровища своей
мудрости, а мать от благочестивого своего сердца.

Когда они взошли на холм, дети уже были там, восклицали и скакали им навстречу; они привели с собою и белого ягненка, своего питомца.

Солнце заходило великолепно: отец и мать смотрели на него, и души их были объяты умилением. Потом отец возвысил свой голос, и говорил детям о сотворении мира, о сонмах звезд и о Творце природы, создавшем небо, землю и море и вся яже в них; приказал детям созерцать солнце в его велелепии, и примолвил: «Вот чудесное произведение Всевышнего!» Он думал в сердце своем, что настало время поучать детей небесной мудрости.

Когда отец произнес последние слова, дети вдруг воскликнули: «О, посмотрите, папенька и маменька, как прекрасно, как мило!» Они украсили ягненка цветами, и он стоял как жених, и ел траву из рук их.

Отец взглянул на мать, и с важностью покачал головою.

Но мать улыбнулась и сказала: Ах, мой милый, оставь их до времени в детской простоте. Оне не имеют еще нужды в восходящих и заходящих мирах и в словах важного поучения. Им надобна только любовь, и их есть царствие Божие».

Отец и мать приласкали обоих детей своих, и радовались вместе с ними изукрашенному ягненку.

Феодор не мог насмотреться на все красоты, ходил в молчании подле своего отца, и токмо изредка восклицал: «О папенька! как прекрасен, как великолепен сей сад!»

Отец разсказал ему, что, за двенадцать лет, здесь была пустыня и топкое болото, что все ето насадил и устроил владелец сего имения. Мальчик удивлялся еще более, и хвалил благоразумнаго хозяина, который преобразил и сделал все так прекрасно и восхитительно.

Когда они осмотрели уже большую часть сада и утомились, отец повел сына, через рощицу, к водопаду. Здесь сели они на скате холма, слушали шум воды, пенящейся и падающей по уступам скалы, и пение в кустарниках соловьев, которых голос соединялся с шумом ручья. Феодору казалось, что он никогда не слыхал столь прекраснаго пения.

Вдруг услышали они голоса детей и пожилаго человека. То были дети мельника, мальчик и девочка; они вели своего дедушку, слепаго старика, и разсказывали ему о цветущих кустах и деревах при дороге, и веселили его ласковыми словами.

Потом они посадили его в беседке под поющими соловьями, обнимали и целовали его, и побежали по саду, чтобы набрать для него цветов и плодов. Старик улыбался; по оставшись один, снял шляпу с головы своей и молился с лицем радостным. Феодор и отец его были тронуты; они также начали молиться и благодарить Бога. Феодор плакал от умиления.

Скоро потом явились дети, и в радости кричали еще издалека. Они принесли слепому своему дедушке благоухающие цветы и спелые плоды. Феодор сказал своему отцу, когда они возвращались домой: «О, как богато и прекрасно было сие утро!»

Тогда одна из служащих приступила к печальной Царице и сказала «Брамин, принесший тебе цветы своей долины, стоит в преддверии».

Но Саконтала вздохнула и ответствовала: «Могут ли цветы порадовать растерзанное мое сердце и украсить бледныя мои ланиты? Но», сказала потом добродушная Царица, «введи его ко мне: я хочу узнать из его подарка, что в горести моей остается мне любовь вернаго простосердечия».

Старый Брамин вошел, склонил свою голову, и сказал: «Зри, милостивая повелительница и мать своего народа, твои страдания не отчуждили от тебя сердец жителей долины, где ходили стопы твои, когда первая весна жизни улыбалась тебе. Непостоянное счастие не можем разрушить уз любви, и токмо скрепляет их еще более. Сего дня я не привношу тебе цветов. Они потоптаны в нашей долине, но разцветуть ещё прекраснее, когда Брама, после бурь, низпошлет новую весну. Я приношу тебе лучшее произведение нашей долины, драгоценный камень, какого не зрели еще в Индии.

Несравненная Царица в молчании и с удивлением взирала на Брамина.

И он продолжал: «Я принес тебе цветы, когда на прекрасном лице твоем еще сиял утренний блеск невозмущенных радостей. Но Брама послал страдания, ланиты твои покрыты бледностию тихой горести; я знал, что ты встретишь слезами день твоего рождения. Для прекрасных душ оне роса небесная, совершающая их процветание. Так Брама освящает своих любимцев! Для сего я и приношу тебе лучшее произведение природы».

Так говорил Брамин, и поставил к стопам Саконталы ковчег из райскаго дерева. Великолепно блистал драгоценный камень в черной оправе.

Царица, склонила лице свое и смотрела на драгоценный камень, наполнявипий своими лучами черный ковчег. И светлая слеза упала на него от ланит ея.

Брамин возвратился в уединенную долину и проводил жизнь в тишине и горести. Он видел слезы Саконталы.

Старец день и ночь молился о праведном Викраме и за Саконталу, благодетельную Царицу. Но молитва его не была услышана, и буря войны устремилась рекою в долину Брамина, и земля пала под бичем мучителя.

Сетующий Брамин бежал в горы, жил в скалах и не хотел видеть лица человеческаго. Ибо душа его была полна горести и желала умереть.

Но желание сие не было исполнено, и он жил уединенно многие годы меикду скалами. Вдруг раздалися кругом радостные гласы победы и песни мира, с кимвалами и трубами.

Брамин пал ниц на землю и молился; потом возстал, умастил главу свою и сказал: «Прежде нежели смерть приблизится ко мне, я должен видеть победу праведнаго и лице Царицы».

Он снова наполнил свою корзинку прекраснейшими цветами долины и покрыл ее леторослями от масличнаго и фиговаго дерева и благоухающею зеленью нежной мирты; обратил лице свое к царственному граду, и шел в молчании между ликовствующими сонмами народа.

Когда он вступил во врата дома Царскаго, лице старца прояснилось; он отверз уста свои и сказал слугам Царевым: «Ведите меня к Царице, да принесу ей жертву мою. Уже семь лет не видал я лица человеческаго».

Когда он произносил слова сии, служители Царские смотрели на него, безмолвствовали и плакали. Но Брамин сказал: «О чем плачете вы и для чего изменилося лице ваше?»

Тогда ответствовали слуги: «Не уже ли ты столь чужд на земле, что токмо ты один не знаешь, что совершилось?» И они повели его к могиле Царицы. «3ри», сказали они, «сердце ея сокрушилося! И они не могли говорить более и плакали».

Лице старца преобразилося и очи его возблистали как очи юноши; он поднял главу свою, воззрел на небо, и сказал: «Не вижу ли я престол Брамы и окрест его сияние вечнаго света? И пред ним, на благоухающем облаке, утренней зари, покоится Саконтала, и зрит долу, на нас. Чистая жертва примиреннаго отечества, она блистает как жрица небеснаго мира. Преображенная! зри, я посвящаю тебе и ныне еще земные цветы!»

По сем старец умолк и склонил лице свое на могилу и на цветы. Вдруг возстал тихий шум, и душа Брамина отрешилась.

Ибо зрак Царицы был прекрасен и мил, а взор ея блистал кротостию и любовию, подобно вечернему солнцу, когда оно склоняется за горы, ниспосылает росу и прохладу, и наполет горы и долины.

Таков был зрак Саконталы. И жители Индии, как ея дети, взирали на несравненную Царицу с любовию и благодарностию и приносили ей в дар лучшия произведения земли своей, и масти и злато и драгоценные камни; другие молили о благословении Брамы.

К празднующим, собравшимся у врат дома Царицы, пришел и Брамин; в руках у него была корзинка, сплетенная из тростника, и простой мох покрывал края корзинки.

Слуги, стоявшие в притворах дома Царскаго, говорили: «Не ужели Брамин приблизится к сиянию трона с своею корзинкою из тростника, опушенною кудрявым мохом?»

Но Брамин приблизился смело, поставил корзинку у стоп Саконталы, и сказал: «Милосердая повелительница и мать своего народа! Воззри на сей тростник корзинки, на сей нежный мох холма и на сии простые цветы: они возрасли на последних пределах твоего обширнаго владения, в той отдаленной долине, где ходили стопы твои, когда еще первая весна жизни улыбалась тебе».

Так говорил Брамин, и корзинка стояла у стоп Саконталы.

Царица склонила лице свое, и взирая на корзинку и на цветы, с любовию улыбалась на украшения долины, в которой протекла юность ея.

Брамин возвратился в уединенную долину, и великолепие полей казалось ему еще прекраснее. Ибо он видел улыбку на лице Саконталы.

«Какое прелестное творение!» воскликнул пчеловод, — «и оно возникло и образовалось из ползающаго червя!»

Такое восклицание показалось удивительным для молодаго человека и он сказал: «Я думал, что у вас - пчеловодов бьется сердце только для ульев с пчелами, а прочие дары природы не обращают на себя вашего внимания».

«Друг», отвечал ему пчеловод, «я люблю пчел не из корысти и не из-за выгоды только, которую оне приносят мне. Одне низкия наклонности сжимают сердце человеческое и делают его односторонним. Но кто искренно, с любовию прилепляется к природе; у того сердце разширяется и взор становится светлее для всего прекраснаго и добраго, которое окружает его».

«Однако-ж», возразил молодый человек, «прелестной бабочки нельзя равнять с трудолюбивою и полезною пчелою ......»

«Друг мой», сказал ему тогда пчеловод, указывая на улей с жужжащими пчелами, «здесь — ты видишь образ деятельной жизни в ея ограничениях, образ духа в его земном действовании, связаннаго плотию; а там — образ духа в его высшей, свободной деятельности, в его возвышении и парении над прахом. По этому-то древние изображали чистую, разрешенную от тела, душу с крыльями бабочки».

Эти слова слышал один благочестивый старец и, подошедши к богатому юноше, сказал: «Благие дары низходят свыше; туда послать ты ничего не можешь. Но иди, следуй за мною».

Юноша последовал за благочестивым старцем, и они пришли в одну мрачную полуразвалившуюся хнжину, где встретила их ужасная нищета и горесть. Отец лежал больный, мать плакала, дети были наги и просили хлеба.

Ужаснулся юноша. Тогда старец сказал ему: «Вот — здесь алтарь для твоей жертвы! Это меньшие братья Господни!»

И юноша простер к ним благодеющую руку, — и утешенные несчастные благословили его и назвали Ангелом Божиим.

Но старец, улыбаясь, сказал ему: «Так всегда — сначала обращай благодарный взор свой на небо, а потом на землю».

Детская любовь и радость изобретательны и богаты на ласковыя слова.

Спустя несколько месяцев, пришла отцу в голову мысль: доставим ему новое удовольствие и самую большую радость, подумал он, и сказал: «Пойдем, дитя мое, на морской берег. Там-то удивишься ты безчисленному множеству раковин, и наберешь себе сколько твоей душе угодно».

Они пришли к морю во время отлива. Мальчик изумился множеству разноцветных улиток и раковин, которыя повсюду лежали кучами, начал бегать туда и сюда, и собирать их; но всякая казалась ему прекраснее другой, он переменял непрестанно, бросал, которыя у него были в руках, и поднимал, которыя находил. Так бегал он в недоумении и нерешимости, и не знал, чего сам желал. Наконец, утомленный исканием, разсматриванием и выбором, он бросил все, и, возвратясь домой с пустыми руками и с великим неудовольствием, раздарил и те, которыя столь много радовали его.

Отец огорчился, и сказал: «Я поступил неосторожно, и мое безразсудство лишило ребенка простоты, и обоих нас радости».

«О», сказала она с восторгом, «если я не обманываюсь, то я и здесь вижу прелестные цветы Едемские! Уже издали я обоняю райское благовоние их. Приветствую тебя, любезный образ невинности и радости! Не правда ли, ты возвещаешь мне, что и между дернами земли будут цвести для нас радости небесныя. Уже восхищает меня вид твой и чистое дыхание цветов твоих».

Между тем как она так говорила и с радостным чувством смотрела на полноту роз, поднялся тихий ветерок и пошевелил куст. И вдруг посыпались листья разцветших розанов и попадали на землю. Тогда Евва вздохнула и сказала: «Ах, и вы — чада смерти! Я понимаю вас, образы земных радостей .......»

Долго смотрела она с грустным молчанием на увядшие розовые листья, и потом сказала: «Так будьте же мне, доколе почка замыкает вас, радостным образом невинности!»

С этими словами она наклонилась к ним. Но вдруг приметила иглы и испугалась. «О», сказала она тогда, «и вы имеете нужду в обороне! И вы носите в себе вместе с вожделением совесть, — и эти терны не суть ли ваша стыдливость?......»

«Приветствую же вас, прекрасныя чада весны, по крайней мере, как образ небесной зари над тернистою землею!»

Тут подошел к нему сосед, приметил печальный его вид, и спросил о причине тайной его грусти. Поселянин разсказал о своих опасениях и малом доходе от луга. Но сосед отвечал: «Сделай так, как я сделал с моим лугом. Он лежит при этом же ручье, и был прежде безплоден и беден. Я провел в него ручей, и трава стала расти тучная и выcокая».

Поселянин обрадовался умному совету, пошел, взял помощников, принялся за работу, и они прокопали ручей.

Но ручей так наводнил луг, сделался подобен озеру, и его песком и камнями. Нещастный поселянин рвал нй себе волосы, побежал к соседу и жестоко бранил его за совет.

Но сей отвечал: «Друг! для чего ты сердишься на меня за совет, который я дал тебе от добраго сердца? Жалуйся лучше на самаго себя и на твое собственное нетерпеливое сердце. Тебе надобно было провести плодотворный ручей небольшими рвами через луг, а не затоплять его всею силою воды. Токмо так утучняут он луга, делает их плодоносными и оставляет назади песок и камни.

Так же действует и свет истины.

По прошествии некотораго времени отец сильно занемог и, чувствуя приближение смерти, позвал к себе сына своего. Когда же сын подошел к постели умирающаго отца, он сказал ему: «Не бойся, сын мой, не думай, что я буду делать тебе упреки за твое поведение. — Вот, я умираю и оставляю тебя наследником всего моего имущества. За это исполни последнюю мою просьбу. Ее легко исполнить, и потому ты непременно должен обещать мне это и сдержать обещание».

Сын изъявил полную готовность, исполнить волю отца, если только это для него возможно. Тогда умирающий отец сказал: «Обещай же мне, сын мой, что ты в продолжение двух месяцев по смерти моей каждый вечер будешь входить в эту комнату и полчаса оставаться в ней в уединении».

Сын обещал, — и тогда отец благословил его и вскоре после того умер. Сын, похоронивши отца, возвратился к своим товарищам и жил по прежнему в забавах и веселостях.

Но как скоро наступал вечер, он вспоминал о своем обещании и образ умирающаго отца убеждал его, сдержать обещание. Сначала было ему трудно, быть одному; ему казалось это очень скучно, и какой-то страх обнимал его. Но он преодолел самого себя по причине даннаго обещания и думал, что два месяца пройдут скоро.

Но тут открылись у пего глаза на его поведение; сердце его жаловалось на него и страх Божий объял душу его; он пришел в самого себя, увидел пропасть, в которую вела его развратная жизнь, начал плакать и сделался совсем другим человеком.

Но как было еще очень рано; то он по пути зашел в церковь, сел и смотрел на Образа, которые были по стенам и освещались сиянием утренней зари. На одном Образе представлен был Спаситель в одежде поругания перед Пилатом и Иродом, и под ним было написано: Будучи злословим, Он не злословил взаимно. На другом — изображены были мучение и страдания Его у Пилата — с надписью: Страдая, не угрожал. Третий Образ был Распятие — с словами: Отче! Отпусти им!

Когда рыцарь увидел это; пал на колени — и долго молился .....

Выходя из церкви, он встречен был слугами рыцаря Бруно, которые сказали ему: «Мы шли к тебе; наш господин очень болен и желает видеть тебя». — Гильдебранд пошел с ними.

Бруно с нетерпением ожидал его, и лишь только он взошел к нему в комнату, оп сказал ему с разтрогаппым сердцем: «Ах! Прости мне мою вину, я знаю, что я жестоко оскорбил тебя».

«Брат мой!» отвечал ему Гильдебранд с дружественною приязнию, «Бог свидетель! Я ничего не имею на тебя в моем сердце». — И они подали друг другу руки, обнялись — и разстались друзьями.

И вечерняя заря светила Гильдебранду — на возвратном пути его — любезнее, нежели утренняя.