— Проси у меня всё, что тебе нужно, — и ты это получишь.

На это последовал ответ:

— Одно сознание того, что ты готов мне прийти на помощь по первой моей просьбе, что ты откроешь свою дверь, когда я постучусь в неё, — составляет половину твоего дара.

Не уподобляйтесь этому охотнику и не занимайтесь делом, от которого вам не предвидится никакой пользы.

Весть об этом святом муже скоро дошла и до царя; а он всегда выказывал большое благоволение к тем людям, которые верно служат Богу. Поэтому он решился сам побывать у отшельника и испросить у него совета, как надлежит поступать, чтоб угодить Богу.

Добрался царь до хижины благочестиваго мужа и изложил ему свою просьбу. И отшельник сказал ему:

— У Бога есть два дворца, из коих один, тленный, преходящий, называется земным миром, а другой, вечный и неизменный, именуется загробным миром. Если ты царь, отрясешь от ног своих прах всего земного, то сделаешься достойным вступить в небесныя пространства райскаго жилища.

Тогда царь спросил:

— А каким образом, достопочтенный отец, я могу сделаться участником вечнаго блаженства?

— Лишь тот может надеяться на счастливую вечную жизнь, — отвечал отшельник, — кто во время своей земной жизни всегда утешал бедных и несчастных, помогал немощным, защищал невинных и строго наказывал виновных. Кто из земных царей хочет достигнуть блаженства в загробном мире, тот должен при жизни всячески стараться сделать свои народы довольными и счастливыми.

Эти благия мудрыя слова нашли себе живой отклик в сердце царя, и он стал все чаще и чаще обращаться к благочестивому отшельнику за советами.

Вот, как-то раз, когда царь, находился у отшельника, перед хижиной последняго собралась большая толпа народа, требуя правосудия и помощи. Отшельник приказал народу подойти немного поближе и выслушал каждаго в отдельности. Проверив все жалобы и домогательства, он затем обратился к царю с просьбою, чтобы тот удовлетворил просителей и всякому воздал должное. Царь нашел, что отшельник разсудил всех очень правильно, и был крайне рад, что нашел себе такого мудраго советчика. Поэтому он стал просить его, чтобы тот перебрался к нему во дворец и по возможности чаще помогал ему своими умными и мудрыми советами справедливо править государством.

Отшельник принял это предложение, но лишь потому, что имел в виду сделать доброе дело. И, в самом деле, всякое его суждение принималось царем во внимание, и мало-по-малу он сделался столь необходимым царю, что тот спрашивал его мнения даже в самых важных государственных делах. Наконец, увидав, как усердно старается отшельник принести пользу народу и государству, царь передал ему все управление страною. Однако, вследствие этого, в сердце отшельника стали постепенно пробуждаться жадность и гордость, и скоро им овладело страстное желание захватить для себя самыя высшия государственныя должности. А страх Божий и благочестие все более и более исчезали в нем.

Вот раз посетил его один дервиш, из числа его старинных друзей, с которым он долго не видался. Дервиш этот был очень удивлен переменою, происшедшей во всем поведении отшельника. И он решился обратить его внимание на это.

— Я вижу, — сказал он ему, — что ты ныне стремишься к богатству и почестям, а свою прежнюю богобоязненность совершенно утратил. Смотри, не уклонись совсем с пути спасения и помни, что только благочестивый образ жизни ведет к вечному блаженству. Богу не бывает угодно, когда человек, посвятивший Ему себя, начинает заниматься мирскими делами.

— Хотя, может быть, по внешности я и кажусь тебе изменившимся, — отвечал отшельник, — но в сущности я остался все тем же, чем был и прежде. А если свои звания я посвящаю теперь народному благу, то ведь это тоже составляет богоугодное дело.

— А я так ясно вижу противное, — возразил дервиш. — Сам ты не можешь быть себе безпристрастным судьею. И когда ты очнешься от опьянения, которое ныне совершенно охватило тебя, то станешь глубоко раскаиваться, да только смотри, будет поздно.

Долго старался дервиш подобными увещаниями удержать своего ослепленнаго друга на краю пропасти, у которой тот стоял. И, наконец, отшельник вполне уразумел, какая громадная разница была между его теперешним и прежним образом жизни. Он понял, что друг его дервиш уговаривал его с благими намерениями, и им овладело сильнейшее раскаяние. И всю ночь он провел в молитве, плача и умоляя Бога о прощении.

Но с наступлением утра к нему снова пришла целая толпа просителей. При виде их, он совершенно позабыл о всех своих благих намерениях, так как это льстило его самолюбию и гордости. Жажда власти совсем заглушила в нем предостерегающий голос совести и он стал, как прежде, судить и рядить по своему произволу. Наконец, чтобы не опасаться никаких противодействий, он позволил себе даже сместить с должности многих высших государственных сановников, а на место их назначил людей, которые ничего не осмеливались делать против его желания. Постепенно чувство справедливости совсем угасло в нем, и он не одного уже человека присудил к смерти, когда ио закону следовало назначить гораздо меньшее наказание. Поэтому родственники казненных обратились к царю с жалобами на жестокость отшельника. Царь, подробно разсмотрев все подобныя жалобы, пришел к заключению, что отшельник действительно не раз приговаривал невинных людей к смерти. И он передал все дело в руки нелицеприятных судей. И те нашли, что отшельник действительно виновен в том, в чем его обвиняли, и, во искупление пролитой им невинной крови, присудили его самого к смерти.

И напрасно виновный употреблял все усилия, чтобы спасти свою жизнь; ни посулы, ни подкупы не помогли ему, и он должен был умереть от руки палача.

«У тебя есть эти крылья», отвечал Серафим, и коснулся Адама. Адам тотчас погрузился в сон, и ему виделось, будто он поднялся к небесам.

Пробудившись, он смотрел вокруг себя и ди вился, что он лежит под деревом. Тут подошел к нему Серафим и сказал: «О чем ты думаешь, Адам?» Адам отвечал: «Я был там вверху у небеснаго свода, и ходил между звездами и носился вокруг Ориона; лучезарные, величественные, подобно солнцу, миры с шумом неслись передо мною; белый путь, который там вверху видишь ты, есть море света, исполненное блестящими мирами, и над этим морем света есть другое и еще другое ..... И я видел существа, подобныя мне, но высшия меня, которыя поклоняются Господу и неумолкно славословят великое имя Его ..... Серафим! Ты водил меня туда?»

Тогда Серафим сказал ему: «Это дерево осеняло тебя и на этом холме покоилось тело твое» Но знай, Адам, в тебе живет Серафим, который может пролетать безчисленные ряды миров, и чем выше возносится он, тем глубже смиряется и преклоняется пред Иеговою. Сын праха! Уважай и береги сего Серафима, чтобы похоть не остановила парения его и земля не оковала его».

Серафим сказал, — и изчез.

Много было амбаров, лавок, и торговля, казалось, шла очень успешно. И купцы были довольны. Но городским потребителям, тем, которые не производили сами своего продовольствия и потому должны были покупать его, было очень неприятно и вредно.

Мука была дурная, дурное было и масло и молоко; но так как на рынках в городах не было других, кроме подмешанных, товаров, то городские потребители продолжали брать эти товары и в дурном вкусе их и в своем нездоровье обвиняли себя и дурное приготовление пищи, а купцы продолжали все в большем и большем количестве подмешивать посторонния дешевыя вещества к съестным припасам.

Так продолжалось довольно долго; городские жители все страдали и никто не решался высказать своего недовольства.

И случилось одной хозяйке, всегда питавшейся и кормившей свою семью домашними припасами, приехать в город. Хозяйка эта всю свою жизнь занималась приготовлением пищи и хотя и не была знаменитой поварихой, но хорошо умела печь хлебы и вкусно варить обеды.

Купила эта хозяйка в городе припасов и стала печь и варить. Хлебы не выпеклись, а развалились. Лепешки на маргариновом масле оказались невкусными. Поставила хозяйка молоко, сливки не настоялись. Хозяйка тотчас же догадалась, что припасы нехороши. Она осмотрела их, и ея догадка подтвердилась: в муке она нашла известку, в масле — маргарин, в молоке — мел. Увидав, что все припасы обманные, хозяйка пошла на базар и стала громко обличать купцов и требовать от них или того, чтобы они держали в своих лавках хорошие, питательные, непорченые товары, или чтобы перестали торговать и закрыли свои лавочки. Но купцы не обратили никакого внимания на хозяйку и сказали ей, что товары у них первый сорт, что весь город уже сколько лет покупает у них и что они даже имеют медали, и показали ей медали на вывесках. Но хозяйка не унялась.

—    Мне не медали нужны, — сказала она, — а здоровая пища, такая, чтобы у меня и у детей от нея животы не болели.

— Верно ты, матушка, муки и масла настоящаго и не видала, — сказали ей купцы, указывая на засыпанную в лакированные закрома белую на вид, чистую муку, на жалкое подобие масла, лежащее в красивых чашках, и на белую жидкость в блестящих прозрачных сосудах.

— Нельзя мне не знать, — отвечала хозяйка, — потому что я всю жизнь только то и делала, что сама готовила и ела вместе с детьми. Товары ваши порченые. Вот вам доказательство, — говорила она, показывая испорченный хлеб, маргарин в лепешках и отстой в молоке. — Ваши товары надо все в реку бросить или сжечь и на место их завести хорошие! — И хозяйка не переставая, стоя пред лавками, кричала все одно подходившим покупателям, и покупатели начинали смущаться.

Тогда, видя, что эта дерзкая хозяйка может повредить их торговле, купцы сказали покупателям: "Вот посмотрите, господа, какая шальная эта баба. Она хочет людей с голоду уморить. Велит все съестные припасы потопить или сжечь. Что же вы будете есть, коли мы ея послушаемся и не будем продавать вам пищи? Не слушайте ея: она — грубая деревенщина и не знает толка в припасах, а нападает на нас только из зависти. Она бедна и хочет, чтобы и все были так же бедны, как она".

Так говорили купцы собравшейся толпе, нарочно умалчивая о том, что женщина хочет не уничтожать припасы, а дурные заменить хорошими.

И тогда толпа напала на женщину и начала ругать ее. И сколько женщина ни уверяла всех, что она не уничтожить хочет съестные припасы, что она, напротив, всю жизнь только тем и занималась, что кормила и сама кормилась, но что она хочет только того, чтобы те люди, которые берут на себя продовольствие людей, не отравляли их вредными веществами под видом пищи; но сколько она ни говорила и что она ни говорила, ея не слушали, потому что было решено, что она хочет лишить людей необходимой для них пищи.

То же случилось со мной по отношению к науке и искусству нашего времени. Я всю жизнь питался этой пищей и — хорошо ли, дурно — старался и других, кого мог, питать ею. И так как это для меня пища, а не предмет торговли или роскоши, то я несомненно знаю, когда пища есть пища и когда только подобна ей. И вот, когда я попробовал той пищи, которая стала продаваться в наше время на умственном базаре под видом науки и искусства, и попробовал питать ею любимых людей, я увидал, что большая часть этой пищи не настоящая. И когда я сказал, что та наука и то искусство, которыми торгуют на умственном базаре, маргариновыя или по крайней мере с большими подмесями чуждых истинной науке и истинному искусству веществ, и что знаю я это, потому что купленные мной на умственном базаре продукты оказались неудобосъедаемыми ни для меня, ни для близких мне людей, не только неудобосъедаемыми, но прямо вредными, то на меня стали кричать и ухать и внушать мне, что это происходит от того, что я не учен и не умею обращаться с такими высокими предметами. Когда же я стал доказывать то, что сами торговцы этим умственным товаром обличают безпрестанно друг друга в обмане; когда я напомнил то, что во все времена под именем науки и искусства предлагалось людям много вреднаго и плохого и что потому и в наше время предстоит та же опасность, что дело это не шуточное, что отрава духовная во много раз опаснее отравы телесной и что поэтому надо с величайшим вниманием изследовать те духовные продукты, которые предлагаются иам в виде пищи, и старательно откидывать все поддельное и вредное, — когда я стал говорить это, никто, никто, ни один человек ни в одной статье или книге не возразил мне на эти доводы, а из всех лавок закричали, как на ту женщину: он безумец! он хочет уничтожить науку и искусство, — то, чем мы живем. Бойтесь его и не слушайтесь! Пожалуйте к нам, к нам! У нас самый последний заграничный товар.

Вы, читающие, еще среди живых, но я, пишущий, давно уже переселился в область теней. Ибо странныя вещи случатся и многия тайны откроются и немало веков пройдет, прежде чем эти записки попадут на глаза людей. И, увидев их, иные не поверят мне, другие усомнятся и лишь немногие задумаются над буквами, которыя я вырезаю стальным резцом.

Этот год был годом ужаса и чувств более сильных, чем ужас, для которых нет названия на земле. Ибо явилось много чудес и знамений, и повсюду, над землей и морем, чума широко развернула свои черныя крылья. А для сведущих в языке звезд небо ясно гласило о бедствии; и в числе прочих я, грек Ойнос, видел, что мы приближаемся к возвращению того семьсот девяносто четвертаго года, когда планета Юпитер, у входа в созвездие Овна, соединяется с красным кольцом страшнаго Сатурна. Особенное состояние небес, если не ошибаюсь, отразилось не только на физическом мире, но и в душах, воображении и мыслях человечества.

Раз ночью мы сидели в семером в славном чертоге мрачнаго города Птолемаиды вокруг сосудов с багряным Хиосским вином. И в комнате нашей не было другого входа, кроме высокой бронзовой двери; а дверь эту сработал художник Коринн с редким искусством, и была она заперта изнутри. Также и черныя занавеси в этой угрюмой комнате скрывали от нас луну, бледныя звезды и безлюдныя улицы; но не могли оне удалить от нас воспоминание и предчувствие беды. Нас окружали явления, о которых я не могу дать яснаго отчета — явления материальныя и духовныя — тяжелая атмосфера — чувство удушья — тоска — а главное, то страшное состояние, которое испытывают нервные люди, когда чувства обострены и деятельны, а душевныя способности дремлют. Смертная тяжесть отяготела над нами. Отяготела над нашими членами — над убранством комнаты — над кубками, из которых мы пили; давила и пригнетала к земле все, кроме огней семи железных светильников, озарявших наше пиршество. Вытягиваясь длинными тонкими языками света, они горели бледным и неподвижным пламенем, и в отблеске их на круглом эбеновом столе, за которым мы сидели, каждый из нас различал бледность своего лица и безпокойный блеск опущенных глаз собутыльников. И все-таки мы хохотали и веселились — истерическим весельем; и пели песни Анакреона — безумныя песни; и упивались вином — хотя его багряный оттенок напоминал нам кровь. Ибо в комнате был еще один гость в лице молодого Зоила. Мертвый, в саване, он лежал распростертый, — гений и демон всей сцены. Увы! он не принимал участия в нашем пиршестве, и только лицо его, искаженное болезнью, и глаза, в которых смерть не угасила еще пламя чумы, точно следили за нами, участвуя в нашем весельи, насколько мертвые могут принимать участие в весельи тех, кто должен умереть. Но хотя я, Ойнос, чувствовал, что глаза покойника устремлены на меня, я старался не понимать их горькаго выражения и, упорно глядя в глубину эбеноваго зеркала, громким и звучным голосом распевал песни теосца. Но мало по малу мои песни замерли, и их отголоски, раздававшиеся среди черных зановесей, затихли, заглохли и умолкли. И вот, из этих черных завес, где исчезли последние отзвуки песен, выступила мрачная, неопределенная тень, подобная той, которую отбрасывает от человека луна, когда стоит низко над горизонтом: но это не была тень человека, ни бога, ни какого либо известнаго существа. И проскользнув вдоль занавесок, она встала наконец во весь рост на поверхности бронзовой двери. Но тень была смутная, безформенная, неопределенная, и не была это тень человека или бога — ни бога Греческаго, ни бога Халдейскаго, ни бога Египетскаго. И тень оставалась на бронзовой двери, под аркой карниза, и не двигалась, и не произносила ни слова, но стояла неподвижно. А дверь, на которой остановилась тень, если память меня не обманывает, возвышалась против ног юнаго Зоила, над его телом, закутанным в саван. Но мы, семеро собутыльников, видевшие как тень выходила из занавески, не смели взглянуть на нее пристально и, опустив глаза, упорно вглядывались в глубину эбеноваго зеркала. И наконец я, Ойнос, пробормотал вполголоса несколько слов, спрашивая у тени, где она живет и как ее зовут. И тень отвечала: «я тень, и мое жилище вблизи катакомб Птолемаиды, подле мрачных адских равнин, смежных с нечистым каналом Харона». И тогда мы, семеро, вздрогнули от ужаса на наших ложах и вскочили дрожа, трепеща, цепенея от страха, ибо звук голоса тени не был звуком одного существа, но множества существ, и изменяясь от слога к слогу, глухо раздавался в наших ушах, напоминая знакомые и родные голоса многих тысяч почивших друзей.

(Из сборн. принадлеж. профессору Ф. И. Буслаеву.)

Бысть неки бражник и зело много вина пил во вся дни живота своего, а всяким ковшом Господа Бога прославлял, и часто в нощи Богу молился. И повеле Господь взять бражникову душу, и постави ю у врат святаго рая Божия, а сам ангел и прочь пошел. Бражник же начя у врат рая толкатися, и приде ко вратам верховный апостол Петр, и вопроси: «кто есть толкущися у врат рая?» Он же рече: —  аз есмь грешны человек бражник; хощу свами в раю пребыти. — Петр рече: «бражником зде не входимо!» И рече бражник: — кто ты еси тамо: глас твой слышу, а имени твоего не ведаю! — Он же рече: «аз есть Петр апостол». Слышав сия бражник рече: —  а ты помиши ли, Петре, егда Христа взяли на распятие, и ты тогда трижды отрекся еси от Христа. О чем ты в раю живеши? — Петр же отъиде прочь посрамлен. Бражник же начя еще у врат рая толкатися; и приде ко вратом Павел апостол, и рече: «кто есть у врат рая толкаетца?» — Аз есть бражник; хощу с вами в раю пребывати. - Отвеща Павел: «бражником зде не входимо!» Бражник рече: - кто еси ты господине? глас твой слышу, а имени твоего не вем! «Аз есть Павел апостол». Бражник рече: - ты еси Павел, помниш ли: егда ты первомученика архидиякона Стефана камением побил? аз, бражник, никово не убил! — И Павел апостол отъиде прочь. Бражник же еще начя у врат толкатися и приде ко вратом рая царь Давыд: «кто есть у врат толкаетца?» — Аз есть бражник; хощу с вами в раю пребыти? — Давыд рече: «бражником зде невходимо». И рече бражник: — господине, глас твой слышу, а в очи тебя ни вижу; имени твоего не вем. - «Аз есть царь Давыд». И рече бражник: — помниши ли ты, царь Давыд, егда слугу своего Урию послал на службу и веле ево убити, а жену ево взял к себе на постелю, и ты в раю живеши, а меня в рай не пущаеши! — И царь Давыд отъиде проч посрамлен. Бражник начя у врат рая толкатися, и приде ко вратом царь Соломон. «Кто есть толкаетца у врат рая». — Аз есть бражник; хощу с вами в раю быти! — Рече царь: «бражником зде невходимо». Бражник рече: — кто еси ты? глас твой слышу, а имени твоего не вем!— «Аз есмь царь Соломон». Отвещав бражник: — ты еси Соломон; егда ты был во аде, и тебя хотел Господь Бог оставити во аде, и ты возопил: Господи Боже мой, да вознесетца рука твоя, незабуди убогих своих до конца! А с еще жены послушал, идолом поклонился, оставя Бога жива и четыредесять лет работал еси им; а я, бражник, никому непоклонился, кроме Господа Бога своего; очем ты в рай вшел? — И царь Соломон отъиде проч посрамлен. Бражник же начя у врат рая толкатися и приде ко вратом святитель Накола. «Кто есть толкущися у врат рая?» — Аз есть бражник; хощу с вами в раю во царствие внити. — Рече Никола: «Бражником зде невходимо в рай: им есть мука вечная и тартар неисповедим!» Бражник рече: - зане глас твой слышу, а имени твоего, не знаю; кто еси ты? — Рече Никола: «Аз есть Николай». Слышав сия бражник рече: — ты еси Николай, и помниш ли: егда святи отцы были на вселенском соборе, и обличили еретиков, и ты тогда дерзнул рукою на Ария безумнаго; святителем не подобает рукою дерзку быти; в законе пишет: не уби, а ты убил рукою Ария треклятаго! — Николай, сия слышав, отъиде прочь. Бражник же еше начя у врат рая толкатися, и приде ко вратом Иоанн Богослов, друг Христов, и рече: «кто у врат рая толкаетца?» — Аз есть бражник, хощу с вами в раю быти! - Отвещав Иоанн Богослов: «бражником есть ненаследимо царство небесное; yо уготованна им мука вечная, что бражником отнюдь невходимо в рай!» Рече ему бражник: — кто есть тамо? зане глас твой слышу, а имени твоего не знаю? — «Аз есть Иоанн Богослов». Рече бражник: — а вы с Лукою написали во евангели: друг друга любяй; а Бог всех любит, а вы пришельца ненавидите, а вы меня ненавидите! Иоанн Богослов! либо руки своея отпишись, либо слова отопрись! — Иоанн Богослов рече: «ты еси наш человек бражник! вниди к нам в рай». И отверзе ему врата. Бражник же в вниде в рай и сел в лутчем месте. Святи отцы почяли глаголати: «почто ты, бражник, вниде в рай и еще сел в лутчем месте? Мы к сему месту не мало приступити смели». Отвеща им бражник: — святи отцы! не умеете вы говорить з бражником, не токмо что с трезвым! И рекоша вси святии отцы: «буди благословен ты, бражник, тем местом во веки веков! Аминь.

Заметив жирного барана, ворон камнем упал на него и вонзил в его шерсть свои когти.

Но ворон не только не был в состоянии поднять барана в воздух, но не смог даже высвободить когти из его шерсти. Пернатого хищника настиг пастух, ударил палкой и убил.

Басня эта о людях, которые хотят во всем уподобиться тем, кто сильнее их. Такое стремление не только заставляет страдать, но и часто приводит к гибели.

— Я знаю, — сказал он волку, — что ты сильно проголодался и что тебе очень хочется полакомиться каким-нибудь жирным кусочком. Но ведь я был бы для тебя слишком мизерным блюдом и мною ты нисколько не утолил бы своего голода. Поэтому дозволь мне всепокорнейше доложить тебе, что среди моих здешних знакомых есть одна лиса, да такая жирная, что не может даже сделать шагу, а все лежит на боку. Я полагаю, что мясо ея — настоящая манна, а кровь вкусна, как нектар. Вот бы тебе полакомиться ею! Не хочешь ли удостоить ее своим посещением? Я охотно сейчас же сведу тебя к ней и хитростью заставлю ее выйти к тебе из норы. И если тебе придется по вкусу подобный лакомый кусочек, то я буду очень рад, а если нет, то ведь я все равно никуда не убегу, и ты во всякое время безпрепятственно можешь скушать меня.

И обманутый волк, прельстившись завлекательными речами зайца, немедленно отправился с ним к лисе.

А в той местности действительно жила одна лиса, которая хитростью превосходила самого чорта. Заяц, уже давно питавший к ней сильнейшую ненависть, не захотел упустить случая отомстить ей хорошенько. Когда они, вместе с волком, подошли к жилищу лисы, то заяц попросил волка подождать у входа, а сам пошел в нору к лисе. Там он прежде всего обратился к хозяйке с почтительным приветствием. Та приняла его самым любезным образом и ласковым тоном сказала:

— Добро пожаловать, милый мой. Что ты так долго не заглядывал ко мне и тем лишал меня удовольствия видеть тебя? Садись же, пожалуйста. Меня уж давно брала охота поболтать с тобою.

Поблагодарив за столь ласковый прием, заяц отвечал:

— Я все собирался засвидетельствовать тебе мое нижайшее почтение, да, к сожалению, мне мешали разныя дела, так что я принужден был отложить до сегодняшняго дня удовольствие повидаться с тобою. А теперь присоединился ко мне случайно один важный высокопоставленный господин, пользующийся репутацией почти святого мужа, и удостоил меня чести сопутствовать мне, когда я шел к тебе. Ему так много наговорили о твоей благочестивой уединенно-созерцательной жизни, что он непременно захотел познакомиться с тобой. Он ждет у входа, и если ты позволишь мне представить его тебе, то я охотно готов познакомить друг с другом две такия достопочтенныя личности, как ты да он. Впрочем, если ты сегодня не расположена принять его, то знакомство это можно отложить и до другого раза.

Лисица тотчас же смекнула, что тут кроется какая-то хитрость, и подумала про себя: «Лучше всего будет, если я их хитрости противопоставлю тоже хитрость и заставлю их попасться в свою же собственную ловушку». И притворившись, что ничего не понимает, лисица с улыбкою сказала:

— Я всегда к услугам столь достопочтенных особ, и мои двери во всякое время открыты для того благочестиваго господина. Я весьма рада познакомиться с ним, так как это доставит мне случай увеличить свои скромныя познания беседой с этим умным и достойным мужем. А потому я охотно приму самым радушным образом дорогого гостя, выдающияся достоинства и высокое положение котораго ты, мой друг, сейчас описал мне такими блестящими красками. Только попроси его, пожалуйста, немножко обождать, пока я сколько-нибудь приберу свое скромное жилище. Я только немного подмету здесь, да сделаю кое-какия приготовления к пиру.

После этого заяц был твердо убежден, что ему удалось блистательно провести своего смертельнаго врага, и ему уже чудилось, что волк входит в нору к лисе. Впрочем, он все-таки не преминул громко заметить последней:

— Хотя святой муж и не придает ни малейшаго значения подобным вещам, однако, я не хочу мешать тебе сделать то, к чему тебя обязывает гостеприимство.

Затем он вышел и сообщил волку, что теперь лисице уж никак не миновать разставленной ей ими западни. И он снова стал описывать волку в таких привлекательных красках лакомый кусочек, который ждет его, что у того потекли слюнки.

Заяц вполне был уверен, что, оказав волку подобную услугу, сам он совершенно избавится от грозившей ему беды. А, между тем, у хитрой лисы уже давно сделаны были кое-какия приспособления на случай возможной опасности; так, она вырыла около своей норы глубокую яму, а для себя прокопала тайный подземный ход, чтобы, в крайности, спастись через него бегством. По уходе зайца, она поторопилась возможно лучше замаскировать яму, прикрыв ее листьями, после чего стала у отверстия потайного хода и оттуда закричала своему гостю:

— Покорнейше прошу тебя не отказать удостоить своим посещением мой скромный дом. Я постаралась приготовить тебе такой прием, какого ты заслуживаешь. И теперь от всей души говорю тебе: добро пожаловать, дорогой гость!

Волк с зайцем поспешили последовать дружескому призыву лисы, но — увы! — в попыхах не заметили ямы и с жалобным криком свалились в нее; а лиса тем временем благополучно ушла через другой выход.

Волк, увидав, что совершенно обманулся в своих надеждах насчет лакомаго кусочка, не замедлил излить всю свою ярость на беднаго зайца, растерзал и съел его.

Умный никогда не должен допускать, чтобы хитрый враг застал его врасплох. Кто умеет заранее предусмотреть опасность, тот никогда по попадет в беду.

Они старались внушить ему, что это совсем неприлично, чтобы царский сын подвергал себя опасности и жил среди войска, как солдат. Довольно и того, если только, на всякий случай, он будет находиться вблизи. Тогда он будет в гораздо большем уважении.

И вот, они привели его в один большой город, где приготовляли для него различныя празднества и развратили сердце его до того, что он жил в непрестанном опъянении.

Но вскоре дошло известие обо всем этом до ушей одного вернаго слуги царскаго дома, и он отправился к сыну Государя своего. Нашедши его в совершенном бездействии и праздности, он говорил ему свободно и смело: «Послушай меня! Они злоумышляют над тобою и хотят сына моего Государя развратить и сделать неспособным к правлению, для того чтобы им самим управлять по своему произволу. Познай самаго себя и брось забавы и наслаждения юности, убивающия и душу и тело твое; пробудись, возстань от пагубной дремоты и укрепись!»

И голос истины проник в сердце царственнаго юноши. Он встал, надел на себя латы, опоясался мечем и отправился в лагерь. И когда полководец явился к нему, он сказал ему: «Я хочу отныне разделять с вами все опасности и труды и быть первым в сражении и самоотречении!»

Старый вождь был глубоко этим тронут и, взявши за руку юношу, сказал: «О Князь мой любезный! Кто побеждает себя самаго, тот гораздо выше, нежели кто берет города и крепости!»